Пошла сегодня в церковь отслужить панихиду. Никакой возможности, пришлось подать записку на общую панихиду, и даже не знаю, дошла ли она до дьякона, пришлось передать ее через целую толпу. Когда я обратилась с просьбой отслужить панихиду туда, где продают свечи, принимают записки, – «Что вы, что вы, какие там отдельные панихиды, столько покойников, заочных отпеваний, панихид, все будут общие». Я отстояла перед этим всю обедню. Чудесно пел хор. Под это церковное пение постепенно очищался мозг от мусора каждодневной жизни. Дух проясняется, горé имеем сердца. Пели запричастный стих, замечательный, начинался одним голосом: «Благослови еси Господи, воззвах Тебе, молю приемли моление мое»[903].

1942

4 января. Уже новый год. Что-то даст нам он, и вообще, доживем ли мы до весны? Смертность катастрофическая. Встретили мы его все-таки с вином. Вася после всех своих криков просил меня не обращать на это внимания, и я пришла к ним со своим вином («выдали» перед этим) и кусочком хлеба. Тетка Марго принесла им тминного сыра, шумел самовар, и мы решили, не дожидаясь двенадцати, выпить чаю. Пили вино, чокались, пили за присутствующих и за отсутствующих и, главное, желали друг другу выжить, дожить до лучшего времени. Удастся ли это всем, неизвестно. Утешали себя предсказаниями Иоанна Кронштадтского о том, что 41-й год будет самым тяжелым[904], а дальше будет лучше.

Положение с продовольствием в городе, по-видимому, все ухудшается. Вчера были большие перебои с хлебом, везде громадные очереди. Вася встал сегодня в 6 часов и пошел за хлебом. Вернулся к 8!

В магазинах не выдали за последнюю декаду декабря ни масла, ни крупы, не выдали конфет. Детскую крупу заменяли какой-то мукой. В столовых тоже слабо. Беляков сказал мне, что лучшая столовая в помещении Музыкальной комедии[905]. Я добилась в Управлении по делам искусств, после нескольких пешеходных хождений, двух пропусков туда для Васиной семьи. Была там сама вчера. Суп – вода с макаронами, которых очень мало, притом черные. Суп дается без вырезания карточек. Второе – гречневая размазня, ложки три столовых.

Со мной 1-го случилась катастрофа. С новыми карточками пошла в столовую. Темно, люди тащат друг у друга чуть ли не изо рта ложки, тарелки (в столовой и тарелок больше нет, украли). Сидели какие-то подозрительные парни. И у меня пропала карточка на мясо и крупу, т. е. то, чем я питаюсь в столовой. Если мне ее не возобновят, то это более или менее верная голодная смерть! В субботу раздобывала всякие справки, из жакта, из института. Ходатайство института завтра сдам.

1-го начал функционировать наш стационар, но в жалком виде. Удалось обогреть помещение бомбоубежища на двенадцать кроватей и бывшее детское отделение на семь. 1-го привезли из Дворца пионеров тринадцать человек. Тринадцатый 2-го уже умер, – служащий Института Ал. Александрович Васильев, лет 60, от истощения.

Сейчас у нас лежат больные истощением, ослаблением сердечной деятельности д-р Банникова, д-р Торопский, Ф.Ф. Мильк, санитарки Кузьмина, Белошева.

Бедный Беккер до сих пор не похоронен. За гроб взяли полкилограмма хлеба и 100 рублей денег, за рытье могилы тоже.

Вчера его свезли на кладбище, но не похоронили. Я встретила Мар. Степановну, говорит, что поедут опять завтра на кладбище, и может быть, придется хоронить в братской могиле.

Вчера сидела в столовой Музкомедии, там столуется театр Радлова, Деммени. За моим столом сидели две служащие из театра Радлова: «Знаете, сегодня умерли Лавровский и Михаил Иванович». – «Как, Михаил Иванович., он же вчера был в театре?» – «Да, а сегодня уже умер, совсем тихо…» и т. д. Все смотрят друг на друга с беспокойством – кто обречен?

В больнице не идет вода, не горит свет, дрова кончаются, керосина нет. Освещаемся маленькими коптилками, воду носят из дома напротив.

Вчера я сидела у Васи в комнате. В моей 2 градуса, и я все-таки сейчас сижу тут и пишу в шерстяных перчатках. Я сочиняла письмо зам. председателя Ленсовета Попкову, прося его (по примеру Толстых) дать Васе рабочую карточку.

6 января. Силы падают не по дням, а по часам. Стоило мне эти пять дней пробыть на одном хлебе и воде (тот бесталонный суп, который я получаю из Музкомедии – просто вода), как силы совсем упали. Утром я выходила на работу – дрожали ноги. В больнице было много дела. Четыре подкожные впрыскивания угасающим людям, присутствие на операции, беготня вниз и вверх, после чего я еле плелась домой. Пришла и завалилась на кровать. Угасает воля к жизни. Болит сердце.

Неужели не дотяну?