Им оставался только зал Федора Михайловича. Наконечники копий, черепа древних людей, грустные чучела лесных детенышей и другие экспонаты Краеведческого музея Нейтан осмотрел еще в самом начале, до мамонтовой мастерской. Зал Ф. М. был самым дальним, после него не было ничего, оттуда – только поворачивать назад, к выходу. Катя видела тот зал много раз и не очень любила. Скучное было помещение, оформлено без вдохновения и даже с какой-то брезгливостью. Но раз пришли, почему бы не посетить?

Какой-то комод, какое-то кресло, витрина со старыми книгами. Перо и чернильница. И потускневший, потемневший портрет писателя. Из-под слоя почти черного лака смотрела голова с медными кудрями. Они топорщились во все стороны, будто поднятые вентилятором, или словно нимб, или как корона из живых змеек. Подо лбом с крупными морщинами, под рыжими и непослушными бровями сверкали дьявольской одержимостью глаза. Или нет. Это раньше Кате казалось, что во взгляде Ф. М. плещется сатанинская злоба. В этот раз она уловила в нем изматывающий столетний ужас. Губы писателя были плотно сжаты.

Нейтан поднялся на деревянный помост. Посреди помоста торчал столб, а стена за ним была расписана ярыми языками пламени на черном фоне. Очевидно, столб предназначался для иллюстрации казни посредством сожжения.

– Катя, смотри!

Нейтан прислонился к столбу, заложив руки за спину, а затем картинно изогнулся и скривил лицо, изображая агонию.

Катя слабо усмехнулась.

Еще он хотел примерить кандалы, но они оказались прикручены к полу.

– Интересно, они настоящие?

– Муляж, скорее всего.

– Муляж? Это значит «фальшивые»? Смотри. Я думаю, тут пятна крови.

– Да ну. Какие пятна? От него вообще ничего не осталось.

– От кого ничего не осталось? От писателя?

– Да.

– А что он сделал, за что с ним так? – Нейтан кивнул в сторону столба.

– Ну как? Он устроил бунт.

– Хотел сбежать из тюрьмы?

– Не, не сбежать. Он хотел ее переделать. Весь город захватить.

– Ужасное преступление.

– Вот-вот.

– А за что его посадили в тюрьму?

– За книгу, по-моему. За роман.

– Настолько плохой роман?

– Да я не знаю, если честно. Когда мама была маленькая, они его в школе читали. А мы уже нет. Вроде ничего такого. Ерунда какая-то. Про любовь.

<p>20</p>

– Стоя на кромке последнего бастиона, он окинул мутнеющим взглядом город, который так ему и не покорился. От великого, но страшного в своем безрассудстве замысла остались лишь пороховой дым, груда пепла, всполохи огня и десятки мертвых тел. Это был конец.

Наташа и Хавьер сидели в полутьме перед огромным плоским телевизором на полстены и смотрели документальный фильм про Федора Михайловича. Наташа и Хавьер не собирались смотреть никакой фильм. Хавьер предложил зайти в крошечный кинозал, потому что увидел, что там никого нет, и подумал, что они с Наташей смогут наконец побыть наедине и, может быть, возникнет даже какое-то романтическое настроение. Загадочная полутьма, уютные мешки вместо стульев, пленительный голос диктора, Наташин профиль в холодном экранном свечении – Хавьер мысленно похвалил себя за удачную идею.

На фильм они попали не с начала и даже не успели толком вникнуть, что там происходит, а когда упали на мешки, поерзали, покряхтели, устроились более-менее и подняли наконец глаза на экран, то глаза их увидели внезапно страшное. Скомканное агонией лицо мужчины с опаленными рыжими волосами, с разинутым до невозможности ртом, с розовыми, налитыми – вот-вот брызнут кровью – глазами. Хавьер поморщился. Наташа сняла босоножки на каблуке и покрутила голеностопом.

Лицо, поначалу заполнявшее весь экран, начало сжиматься и становилось все меньше и меньше, пока человек не влез в телевизор целиком. Тогда и выяснилось, отчего он так страдал. Он, оказывается, заживо горел. Видимо, незадолго до этого момента его привязали к столбу, обложили хворостом и подожгли. Горело бойко и ярко. Криков при этом не было слышно: все перекрывала задорная музыка на множество голосов, а еще свист и разудалые флейты. Казалось, он кричал этими флейтами и этим свистом. Когда человек сделался еще меньше, то на экране сумела поместиться площадь, на которой проходило сожжение. Люди на ней плясали на все лады, орали, пели, смеялись. Кто-то уже лежал, но все равно продолжал дрыгать ногами. Люди были грязные, все в копоти, порохе и пыли, но празднично одетые. Затем поползли титры.

Хавьер повернулся к Наташе:

– Natasha, what the… What was that?[21]

– It’s… dokumentalny… film[22].

– Yes, that I understand. But why so brutal?[23]

– Чё?

– Why this…[24] – Хавьер, не сумев подобрать синонимы, как мог изобразил лицом и руками муки горящего человека. Тогда Наташа сказала:

– We can go. If you want. I don’t like too[25].