Читаем Демонолог полностью

– Ты так и не скажешь мне, кто за тобой гонится, да?

– Не-а.

– Но кто-то же за тобой гонится?

– Ага.

– Реальный тип. Человеческое существо.

– Такой же реальный, как любой другой.

– Он сейчас там?

– Нет еще. Но скоро будет.

– Тогда поезжай, Дэвид. И будь внимателен, – говорит Элейн и, к моему удивлению, вешает трубку. Это более эффективное доказательство того, что она больше верит мне, чем любым собственным заявлениям.

Я забираюсь в «Мустанг» и еду в направлении Уичиты. Вечер падает на федеральное шоссе с внезапностью затычки, выдернутой из ванны. Я думаю, не послушать ли радио, но всякий раз, когда я его включаю, я слышу нечто – песню, рекламу подержанных автомобилей, прогноз погоды, – что напоминает мне о Тэсс.

Это черт знает какое проклятие, сущий ад – ехать сквозь ночь в поисках пропавшего ребенка.

«Шотландский трактир» я нахожу легко, без особых поисков. Очень подходящее местечко – ни приличного внешнего вида, ни очарования, вообще ничего шотландского. Отлично.

Я валяюсь на кровати, дожидаясь, когда мне принесут заказанную в номер еду, потом выбрасываю все принесенное, за исключением одного куска, в мусорный бак, три раза подряд включаю и выключаю телевизор, не трогая регулятор звука, в попытке избежать скребущих душу обычных для прайм-тайма громких воплей и рыданий. Затем пытаюсь заснуть, но едва закрываю глаза, как ко мне вновь возвращаются Делия и Пола. Кроме того, я полагаю, что не справлюсь с новыми сюрпризами, которые могу обнаружить в дневнике Тэсс. Нет, только не сегодня.

В конце концов я выхожу к машине, открываю багажник и достаю свой казенный экземпляр «Рая утраченного». Страницы распухли и растрепались от многолетних перелистываний и пометок на полях, от бесконечного зачитывания отрывков с кафедры. Но сейчас это самый близкий мой друг, какого только можно отыскать в Канзасе.

Однако нынче ночью мне и это не помогает. Любая попытка влиться в знакомые строки лишь выбрасывает меня обратно, слова расплываются перед глазами, уплывают куда-то, как непришвартованные лодки. Возникает ощущение, что книга ожила, обрела собственную жизнь, воодушевилась какой-то новой целью. Я пялюсь на страницу, и поэма словно переписывает сама себя, перебирая буквы, как фишки в игре в «Скрэббл», и выплескивая случайные банальности и святотатства.

Я вылезаю из кресла и оставляю книгу открытой на сиденье. Забираюсь под одеяло и жду прихода сна. Это не занимает много времени.

Хотя, может быть, я вовсе и не сплю, когда открываю глаза и вижу ее.

Тэсс.

Сидит в том самом кресле, из которого я только что выбрался. Мой «Рай утраченный» у нее в руках, открытый.

Она смотрит прямо на меня. Рот открыт, губы слагают слова, которых я не слышу, а только читаю по губам. Почему-то мне кажется, что это не речь, что дочь даже не пытается завязать со мной разговор. Поэтому и держит в руках книгу. Она не смотрит в нее, не опускает взгляд, но читает вслух то, что там напечатано.

Тэсс…

Меня будит звук собственного голоса. И он же заставляет ее исчезнуть. Книга остается на кресле, корешком вверх, как я ее оставил.

Во сне – если это был сон – она смотрела на меня. Но слова, которые дочь произносила, исходили из книги, которую она держала в руках.

Мой собственный экземпляр «Рая утраченного» лежит открытый на кресле возле двери, на том же месте, куда я его положил, прежде чем улечься в постель. Но открыт он совсем на другой странице. Кто-то брал его, пока я спал, и положил обратно, открыв на семьдесят четвертой странице.

Я теперь и сам читаю то, что напечатано на этой странице, и почти тут же наталкиваюсь на строки, которые слетали с губ Тэсс, когда она мне их цитировала.

Искренняя, прочувствованная жалоба Сатаны, направленная против солнечного света, одной из множества радостей, от которых он отвернулся, затеяв свой амбициозный, честолюбивый мятеж против Бога и всего, им созданного. Ощущение солнечного света лишь напоминает ему о том, чем он когда-то обладал. Метафора несчастья, горя. И в самом деле, может возникнуть убеждение – например, у меня, прямо сейчас, в номере 12 «Шотландского трактира» в Уичите, штат Канзас, что вся эта поэма и является рассказом о невероятной, чудовищной ярости дьявола в преддверии его надвигающейся, неотвратимой смерти.