Читаем Дань псам. Том 2 полностью

– Что ты, очевидно, так ничего стоящего и не выучил.

– И почему вы оба так решили?

– Потому что ты только что сказал, что намерен бросить нам вызов.

Тулас склонил набок голову.

– По-вашему, Гончие вас защитят?

– Эти? Скорее всего, нет.

– Тогда…

Фразу он не закончил, поскольку появились Локк и Блед и, опустив голову и ощетинив загривки, встали по обе стороны от Престола Тени и Котильона. Увидев их, Тулас отступил на шаг.

– Клянусь Бездной, – прошептал он, – вы двое что, с ума посходили? Они не могут быть здесь – не должны быть среди вас…

– Почему? – спросил внезапно заинтересовавшийся Котильон, подавшись к нему.

Тисте эдур просто покачал головой.

Две грязно-белых Гончих, похоже, едва сдерживались, готовые ринуться в смертоносную атаку. В глазах их горела ненависть.

– Почему? – вновь спросил Котильон.

– Это… неукротимые силы – мы думаем, что их приручили, но они все столь же дикие. Способность ими управлять – лишь галлюцинация, которой тешат себя самопровозглашенные хозяева. – Последнее слово было изрядно сдобрено презрением. – Поводок непрочен, болваны, – неужели вы совсем ничего не понимаете?

– Быть может…

Тулас вновь вскинул обе руки, на этот раз словно защищаясь.

– Мы в свое время то же самое думали! Мы обманывали себя, считая, что мы – хозяева, что все силы слушаются наших приказаний. И чем это закончилось? Они уничтожили все!

– Я не…

– Не понимаешь? Я это вижу. Они – это иллюзия – демонстрация, – они существуют, чтобы вас предупредить. О том, что все, полагаемое вами порабощенным, набросится на вас. – Он начал отступать еще дальше. – Конец настает еще раз, настает снова.

Котильон шагнул вперед.

– Свет, Тьма и Тень – все три – ты сейчас утверждаешь…

– Три? – Тулас расхохотался, яростно и горько. – А как же Жизнь? Огонь, Камень, Ветер? А как же Гончие Смерти, болваны? Я же сказал про демонстрацию. Они набросятся на вас – о чем и предупреждают. Ради этого они и существуют! Эти клыки, эта ярость – все то, что невозможно приручить, – и каждый из этих аспектов не более чем одна из разновидностей, один из оттенков в разрушительном вихре!

Тулас Остриженный успел отступить достаточно далеко, и тисте эдур начал превращаться в дракона.

Все семь Гончих как одна рванулись вперед, но они опоздали, огромное крылатое создание поднялось в небо, взлетая на волне столь могучей магии, что Котильона отбросило назад; сквозь Престола Тени волна прошла, чуть не разорвав его на части.

Дракон-одиночник поднялся выше, словно вздымаясь на столбе беспримесной паники, или же ужаса. Или тревоги. На колонне, протянувшейся до самых небес. Великие вороны высоко вверху кинулись врассыпную.

Котильон, восстановив равновесие, обернулся к Престолу Тени.

– У нас неприятности?

Правитель Высокого Дома Тени медленно собрал себя обратно в некое подобие человеческой формы.

– Не уверен.

– Почему бы это?

– Потому что я моргнул.

Гончие впереди них снова пустились в путь. Локк слишком приблизился к Шан, и она огрызнулась.

Язык наружу, челюсть, отвисшая в беззвучном хохоте.

Вот вам и урок гордыни.

Бывают такие времена, подумалось Каллору, когда отвратительно свое собственное общество. День упивался безразличием, слепящее солнце медленно ползло вместе с пейзажем. Травы цеплялись за жесткую почву, как им это свойственно, семена их плыли по ветру, словно возвещая надежду. Коричневые грызуны стояли, подобно стражам, у входов в норки и тревожно лаяли, когда он проходил мимо. Время от времени путь перед ним пересекала дерганая тень кружащего над головой ястреба.

Как ни странно, отвращение к себе успокаивало, поскольку он знал, что в этой ненависти не одинок. Он мог припомнить времена, когда сидел на троне, почти что слившись с ним в единое целое, недвижный и нерушимый, словно одна из изображающих его же статуй перед дворцом (любым из его бесчисленных дворцов), и ощущал океанский прилив ненависти. Его подданные, десятки и сотни тысяч, как один желали ему смерти, желали, чтобы он пал, был разорван на куски. Но разве не был он при этом идеальным и единственным представителем всего того, что они ненавидели в себе самих? Кто из них не согласился бы с радостью занять его место? И обрушивать оттуда гнусные приказы на тех, кто мерзок самим своим существованием?