– А еще дамат Нури ходит по зелейным лавкам. Актары его боятся. Думают, что в конце концов он сдаст их начальнику Надзорного управления, а тот отправит их в тюрьму на фалаку, поскольку они, мол, торгуют ядами.

Через некоторое время Сами-паша заметил, что ему все никак не дают покоя слова, якобы сказанные шейхом Хамдуллахом: «Чума надо мной не властна!» Он сразу поверил в то, что шейх болен чумой, поскольку услышал об этом от консула Джорджа. Теперь же паша думал, что его заманили в ловушку, – и даже доктор Нури, увы, стал орудием в руках заговорщиков. И казалось Сами-паше, что если бы он смог отомстить шейху и консулу за сыгранную с ним шутку, то и приказ о его отставке был бы отменен!

– Марика, сегодня мне не хочется грустить. Давай не будем разговаривать о чуме.

– Как хотите, паша, но все только о ней и говорят.

– Рано или поздно этой проклятой чуме придет конец. И мне хочется, чтобы после этого по всему нашему прекрасному Мингеру начали сажать деревья, в первую очередь – пальмы, сосны и акации. Еще хочу, чтобы у нас наконец появилась большая пристань, к которой безопасно могли бы причаливать пассажирские пароходы, – начну этим заниматься, даже если Стамбул откажет в финансировании. Надо сделать так, чтобы у нас была возможность собирать деньги на важные для всех дела и с греков, и с мусульман. Так что если сначала мы воспользуемся помощью Теодоропулосов и Мавроянисов, то потом придется раскошелиться и Кумашчизаде из Измира, и потомкам Тевфика-паши.

– Паша, вы больше всех любите наш остров, – вздохнула Марика. – Как жаль, что все винят вас в наших бедах!

До чего же хорошим человеком была эта Марика! Сами-паша просто не мог представить себе жизнь без нее. Ее лицо было зеркалом души, полной нежности и понимания; за искренность он и любил так сильно эту умную женщину. Порой он представлял себе, что она стала мусульманкой, и полушутливо говорил ей об этом, а Марика, тоже в шутку, изображала из себя гаремную наложницу, смешила Сами-пашу, и тот все больше распалялся, глядя на ее прекрасное тело и большую грудь.

Сейчас он понимал, что только физическая близость с Марикой сможет избавить его от отчаяния и одиночества, и прямо-таки изнывал от нетерпения. Эта поспешность в любви была очень не по сердцу Марике, но сегодня Сами-паша не чувствовал в себе сил делать то, что ей нравилось: возмущенно или же с насмешкой рассказывать о проблемах, с которыми сталкиваются власти.

Марика вскоре это поняла. Когда в воздухе повисла тишина, она улыбнулась и легла на кровать. Сами-пашу захлестнуло чувство благодарности. Благодарность и восхищение – вот что он чувствовал, когда они любили друг друга в тот вечер. И еще он дал волю своему внутреннему зверю – словно без вина опьянел. В какой-то момент он схватил ртом сосок правой груди, которая всегда столь сильно его манила, и никак не хотел выпускать, а Марика гладила его редеющие волосы – так же нежно, как в детстве мама. А еще ему очень нравилось ласкать ее милые груди своей густой бородой. Они очень долго любили друг друга; наконец Сами-паша замер, весь в поту, и только тут почувствовал, что на спину ему сел комар.

– С вами что-то случилось, но я не буду спрашивать что, – сказала Марика позже. – Но мне все же хочется кое о чем рассказать.

– Слушаю.

– Сегодня на заднем дворе нашли дохлую крысу, всю в крови. А вчера эти проклятые твари возились у меня под кроватью.

– Чтоб им пусто было!

До самого утра Сами-паша охранял Марику от крыс: то клевал носом, пристроившись на краешке кресла, то ложился в кровать. Утром, вернувшись к себе, он велел двум подчиненным поставить в доме Марики крысоловки и рассыпать отраву, а также попросил помощи у городской управы. Но ему и в голову не пришло, что и Марику, и даже его самого следовало бы посадить на карантин или, по меньшей мере, подвергнуть врачебному осмотру.

Глава 47

В ту пору умирало по двадцать – двадцать пять человек в день, и все мрачно говорили, что на самом деле эта цифра еще выше. Некоторые семьи скрывали своих покойников, чтобы к ним домой не явились из Карантинного отряда. Кое-кто, если бубон у покойника был невелик, убеждал себя в том, что его отец, мать или дед умерли не от чумы, а по какой-то иной причине. В таких домах за первой смертью следовала вторая и третья, а зараза меж тем перекидывалась на соседей.