– Только не на Юнгфрау. Юнгфрау – это гора страшная. Она не любит, когда люди подходят к ней, взбираются своими смелыми ногами до ее неприступных высот. Я не верю тому, что люди поднимаются так высоко, к ее белому снегу, к ее голове. Им это только кажется. Они идут и идут, цепляясь крепко друг за друга, а гора прячет свою голову, обманывает их, и они верят, что стоят на высоте… Туда нельзя взобраться никому: там чудеса, таинственная жизнь великих горных духов. Может ли грудь простого человека дышать этим волшебным воздухом, которым дышат духи…

– А зачем туда людям идти? Гораздо лучше жить на скатах гор, поросших жирною зеленою травою, на которых пасутся коровы, позвякивая бубенцами…

– Да, удобнее жить тут, на скатах… – И мальчик надувает губы. – Жить спокойней внизу. Но мне все кажется, что хорошо бы было знать, что делается там, на этой высоте, которая блестит так гордо. Мне кажется, что я туда взойду, когда буду большим, взойду туда, где никто из людей еще не был, – на высоту, на голову Юнгфрау. Когда буду большим, когда у меня будут крепкие плечи и твердые ноги. Я там увижу чудеса. Я, видишь ли ты, не ленив, но мне кажется скучной жизнь деревни, работы, – одно и то же, и все известно. А там увижу источник всех сказок, источник чудес…

– Сорвешься, упадешь и разобьешься.

– Ну, что же! Разбить голову после того, как узнаешь все, что хочешь знать…

И мальчики мечтают, наклонив к земле головы и перемешивая с яркими зелеными стебельками травы свои кудри, золотистые, с медным оттенком. Над ними воздух льется с мягкой негой. Где-то вдали звенит и плачет песня о том, как девушка, хорошенькая девушка, пошла искать свое потерянное счастье в городе, и о том, как она там погибла…

И другой женский голос повторяет с глубокой печалью:

«Погибла…»

И вершина Юнгфрау, белая, сверкая своим чистым, слегка розовеющим снегом, затихает в раздумье прозрачного вечера…

Всегда к вершинам, всегда к вершинам, искать чудес… А чудеса таятся только в сердце самих людей – в этом капризном сердце, которое само не знает ясно того, к чему оно стремится, ищет чудес и погибает.

<p>Без любви</p>

Восемь часов уже пробило, и Свангильд Моллер выходит из ворот большого дома на улице Воклэн. И она медленно идет возле аптеки на углу и переходит улицу.

– Какая же тоска! Идти к Пьеру, подниматься на шесть этажей, считать ногами эти знакомые и надоевшие ступеньки… И в результате? – ничего в результате. Такая же томящая бессмысленная пустота в душе, как и теперь.

Она задумчиво идет по маленькой и оживленной улице Бертолэ, заглядывая во все крошечные овощные лавочки. Лишь бы время продлить.

– Не купить ли консервы из омара для ужина. – И она идет дальше. – И омаров не нужно, и ничего не нужно, тоски бы только не было.

На Пор-Рояле под ее ногами шуршат сухие листья. Бульвар ей кажется таким пустынным, мертвым и скучным.

«Чего бы нибудь сильного, такого сильного, чтоб потрясло всю душу», – думает она.

Не счастья, нет! Глупое слово это – счастье. Люди его нарочно выдумали, чтобы обманывать себя, – как будто без обмана хуже жить.

И она тихими шагами подходит к подъезду дома, где живет Пьер Дартон. Привратница не говорит ей ничего: Пьер, значит, дома. И она поднимается вверх.

– Раз, два, три… – машинально считает она.

– Ведь я прекрасно знаю все, что меня ждет. Вот это-то меня и бесит. Звонок… Медовый голос Пьера: моя дорогая… Дорогая! Пожертвовал бы он для меня пустяком каким-либо, одним свои волосом… Нет, нет. Он гладкий такой, чистенький, на нем нет ни соринки, и в душе его нет ни соринки. Уж лучше, если бы там была грязь…

Она звонит. Пьер появляется со свечкою в руке. И его губы улыбаются, и его карие глаза такие светлые, такие светлые.

Свангильд проходит мимо него в комнату, не говоря ни слова.

– Ты не в духе, Ниниш?

Она снимает шляпу и сбрасывает нервным жестом свое пальто.

– Приготовь чай. Мне нездоровится.

Он начинает суетиться возле своей спиртовой лампочки.

– Поцеловать меня, я убежден, ты не намерена?

– Нет, не намерена.

– Не почитать ли нам пока Верлэна, до чая?

– Я не хочу читать с тобой Верлэна.

– А с кем же?

– Одна, сама… Мне кажется, стихи Верлэна будут такими паточными, липкими от сахара, если ты будешь их произносить.

– Ты не в духе? Не нужно. – И он ложится на диван, окутывая себя пледом.

– Ниниш, иди сюда! – Она подходит.

– Какой ты чистенький, мой милый Пьер! Запачкайся когда-нибудь нарочно, хоть один раз. Тогда ты будешь все же оригинальнее немножко.

Он целует ее возле уха.

– Пьер! Знаешь, я презираю все твои убеждения, глубоко презираю.

– Ну, – говорит он, – это совсем не дело женщины – понимать какие-либо убеждения. Женщины… женщины созданы, чтобы любить и быть любимыми.

– Забавный взгляд на женщин! – Она смеется и принимает трагически-убитый вид:

– Пьер! Я тебе изменила.

– Ты шутишь? – И выражение его лица меняется; оно встревожено.

– Ниниш, ты шутишь?

Она лениво смотрит на него.

– Пока… шучу. Я пойду теперь к окну и буду любоваться огнями и слушать, как шумит Париж.