Все ее маленькое, худенькое тело старой девы трясется от волнения. И ее узкое лицо порозовело между двух громадных и густо накрахмаленных белых крыльев чепца.

Она сжимает свои тонкие сухие руки.

– Это ужасно, это ужасно! Это наваждение… Сам сатана явился искушать меня. За что?

И сестра Селестина не знает, что с ней, почему она мучается.

Это началось с того самого дня, когда к ним, в отель «Дье», привезли эту женщину, отравившуюся… Она хотела умереть: она так вырывалась, кричала, когда ей в горло лили воду. А потом она стихла, понемногу она ожила. И вскоре сестра Селестина подметила даже что-то вроде улыбки, проскользнувшей по тонким губам ее. Это было тогда, когда больная читала длинное письмо, полученное ей. От кого было это письмо? И с этих пор… О, у нее, должно быть, много неведомых и странных тайн, у этой женщины.

Она так много получала писем! И конверты все были исписаны совершенно различными почерками. И всякий раз все та же самая улыбка скользила по ее лицу и исчезала в ее взгляде.

И сестра Селестина измучилась. У нее, дожившей уже до сорока пяти лет, не было тайн. Ни одной тайны!

Она все больше думала о жизни этой женщины, о своей собственной… И ее худенькое тело все изгибалось, скручивалось от непонятных для нее мучений.

И эта женщина для нее сделалась такою притягательной…

Она ежеминутно входила к ней в палату и подолгу украдкою смотрела на нее. Она казалась ей красивой, с ее загадочными светлыми глазами, с ее характерной и резкою усмешкой.

Была весна. Над Парижем смеялся апрель, одевая его в золотистый прозрачный, играющий блеск, распуская над ним опахало из яркой лазури…

В это утро сестра Селестина была совсем расстроена: она слышала, как эта женщина засмеялась во сне. О, что за смех! И сестре Селестине казалось, что ее сердце разрывается, что ее всю сжимает острая тоска.

Она в смущении рвет свой носовой платок.

– Но она некрасива, она некрасива, эта женщина, – твердит она с несвойственной ей злобой, – за что ж ее так любят?

Она старается припомнить хоть один момент из своей жизни, когда за нею кто-нибудь ухаживал. Она перебирает в своей памяти всех докторов и всех студентов, бывавших в отеле «Дье»… Никто!

– А ведь не очень, в самом деле, я некрасива! – Она вытаскивает из кармана зеркальце и смотрится. Ее лицо, изъеденное оспой и веснушками, покрытое морщинами, кажется ей таким красивым, нежным.

– Я, право, недурна еще! – бормочет она весело.

Мимо нее по галерее проходит стройный и красивый студент Девиль, интерн. Он останавливается и, насвистывая, осматривает, нагнув голову, свой лакированный башмак.

Селестина подходит к нему.

– Господин Девиль, – говорит она быстро, – мне нездоровится теперь, у меня часто головокружения…

И ее голос, против ее воли, ломается и принимает неприятный визгливый и кокетливый оттенок; в узких глазках ее блестит вызов.

И Девиль удивлен. Эта почтенная старушка Селестина начинает как будто кокетничать. Какая муха ее укусила!

Он улыбается натянуто и сухо.

– Обратитесь к профессору, – говорит он ей коротко.

И он уходит, напевая: «Vous êtes gentiles… O, amoureuses! O, amoureuses!»

И Селестина стоит вся бледная.

– Старая дура, старая дура! – бормочет она. – О, какая же ты – старая дура!

– Сестра! Сестра! – слышится из ближайшей палаты чей-то слабый и стонущий голос.

И сестра Селестина сейчас же направляется туда, куда зовет ее чужое горе. И она поправляет подушки, меняет компрессы, укутывает одеялом со всех сторон больного и подает ему питье.

– Сестра, вы ангел! – говорит он тихо, и в его голосе звучит вся его благодарность за ее постоянный и нежный уход.

И Селестина вздрагивает. От этих тихих слов она как будто успокоилась.

Она слегка краснеет, когда проходит по галерее мимо того места, где она говорила с Девилем. Но сейчас же лицо ее принимает обычный свой вдумчивый и бесконечно добрый вид.

Она вздыхает облегченно всей своей плоской грудью и тихо говорит:

– Живите вы, красивые, – любите, будьте любимы, наслаждайтесь, страдайте… А у меня есть долг, мой долг: смягчать страдания.

<p>К вершинам гор</p>

Солнце мягко смеется, золотя своим блеском красноватые крыши деревни, расположенной у подножья блистающей белизной своей снежной Юнгфрау… Под деревянным резным балкончиком одного домика деревни, на зеленой траве, от которой идет укрепляющий бодрый запах свежей земли, лежат два мальчика. Их золотые волосы блестят на яркой зелени. Босые ноги их, с коричневым загаром и с резко выделяющимися ногтями, спокойно и уверенно раскинулись, и мальчики мечтают.

– Вот федеральный праздник близко. Зажгут огни на всех вершинах гор…