Он вспоминает эту добрую, красивую Терезу, когда она была еще ребенком и бегала по берегу, блестя из-под короткой юбочки своими нежными коричневыми загоревшими ногами. А потом с ней стряслось…

И Джузеппе задумчиво смотрит на пламя Везувия, такое страшное и пожирающее темноту своим кровавым, торжествующим огнем… И он молитвенным движением складывает руки.

– Так страшно бывает на море во время безжалостной бури. А на земле не прекращаются они, эти тяжелые, безжалостные жизненные бури. Много гибнет людей. Помоги же, Мадонна, всем людям, одиноким, терпящим крушение на земле и на море…

Вечер низко спустился и мягко целует засверкавший огнями Неаполь и тихое море…

<p>В темную ночь</p>

Он сам не помнит и не знает, как он попал к ней, в ее комнату, как очутился с ней вдвоем.

Он, Ферди, влюбленный до безумия в свою жену с золотистыми длинными волнами кос, он, Ферди, у которого есть маленький ребенок, самый красивый ребенок в свете.

Он очутился, ночью, вдвоем с этой женщиной, с возлюбленной своего лучшего друга… Невозможно!

И он садится на ее постель, стараясь все припомнить, все обдумать, – все, все припомнить, чтоб ничего не оставалось для него неясным. Он был с ней в театре, потом на каком-то балу, где было много женщин с обнаженными руками. И Кайя, тоже с обнаженными руками, смотрела на него.

Теперь он понял, почему он здесь. И то только потому, что она так смотрела своими странными блестящими глазами, которые притягивали, втягивали его слабую волю.

И он оглядывает ее комнату с громадным зеркалом над камином, в котором мягко, с красноватыми искорками, горят уголья. Как эта странная и прихотливо убранная комната мало походит на комнату его жены. Он прислушивается к холодному, резкому стуку дождевых капель за окном.

– Будем пить, – шепчет он.

Она тоже не понимает, зачем он тут, в ее комнате и сидит рядом с ней, – и зачем она тут.

Красивые руки ее слегка вздрагивают, глаза ее печальны.

– Пить? – говорит она нервно. – Зачем пить? – И она смотрит на его правильный, резкий профиль почти враждебно.

– Будем пить, – повторяет он тихо. Он наливает два стакана.

Они печально смотрят друг на друга, словно надеясь найти один в другом опору и поддержку, чтоб разойтись. Он наливает еще два стакана.

– Выпьем еще…

Неясный и мучительный туман сжимает их смущенные взволнованные головы.

Он пристально разглядывает ее плечи – ее стройные плечи, свободно выходящие из серого шелка корсажа.

– Как хороши у тебя плечи, – говорит он и ясно понимает, что он отсюда не уйдет. И ему вспоминается в розовых, нежных и мягких, и потухающих уже лучах все его тихое и не нарушенное до сих пор ничем счастье.

Он вздрагивает весь от ненависти к ней.

– Низкая! Низкая! Это ты виновата…

У нее голова разболелась, перед нею все кружится.

– Почему же я – низкая? Почему? – с раздражением кричит она и резким жестом срывает свою шляпу. Ее темные, пышные волосы растрепались волнистыми прядями над узким лбом.

Он с злобою сжимает ее руки и оставляет красноватые следы на ее белой коже.

– Ты – низкая! – повторяет он тихо. – Ты – хитрая! Ты, как змея, впилась в меня. И теперь торжествуешь?

– Нет, – говорит она, протягивая руку за стаканом. – Ты сам хотел прийти, я не звала тебя – слышишь? – я не звала тебя.

Голова ее кружится все сильней и сильней, и череп так болит, словно раскалывается от боли. И она наклоняет свою голову близко к подушке. На побледневшем, как полотно, лице краснеют ее губы, как кровяное влажное пятно.

– Я тебя ненавижу, ты так коварна, – бормочет он, сжимая ее пальцы. И ему кажется, что серый непроницаемый туман переполняет комнату, окружает кольцом их обоих и сжимает их крепко нестерпимым объятием.

У нее в голове проясняется, и она вспоминает, что человек, которого она так сильно любит, ждет ее в этот час. Он ждет ее в своем громадном одиноком ателье, положивши красивую голову на подушки дивана, прислушиваясь и страдая от муки ожидания.

– Нет же, нет! – говорит она резко. – Оставь мои пальцы. Ведь я должна идти.

– Куда? – говорит он. – Неужели ж ты не понимаешь, что нам уходить некуда, что мы пришли к чему-то темному, ужасному в нашей жизни, от чего нет спасения. Все прошлое осталось позади, и я не в силах и не имею права туда вернуться. Никогда, никогда не вернусь. Ты понимаешь ли? Человек жил спокойно и тихо, думал только о счастье, о своем счастье, и был счастлив. И вдруг в душе его, неведомо откуда, из каких глубин, поднимается что-то жестокое, темное… Отталкивает от него все его прошлое и заставляет упасть так низко, что никогда уж не подняться. Воли нет, исчезает, – он не в силах бороться. Беспомощный и словно связанный, он совершает все, что говорит ему это жестокое и темное в его душе – ворует, убивает. Ты понимаешь ли?

– Я ничего не понимаю, – говорит она. – Слышишь? Мне кажется, колокола звонят.

– Какие там колокола? Ты понимаешь ли, как я страдаю?