Читаем Чемпионы полностью

Трамвай полз медленно — впереди, надсадно звеня, тащилась платформа, нагруженная брёвнами. Витрины магазинов на Невском были прострелены, фасады домов — словно в оспе. На перекрёстках — свежие окопы; подле блиндажей и орудий стоят часовые, лучи солнца сурово поблёскивают на их штыках. Обходя груды земли и развороченные торцы, плетутся вереницы прохожих — у каждого за спиной мешок и жестянка. Молоденький красноармеец ведёт странную процессию: дамочка в сшитых из портьер юбках, старики с провалившимися щеками, в руках кирки и заступы — трудовая повинность. У магазинов очереди; усталые глаза оживляются — мимо проходит отряд рабочих; над ним плывёт кумачовый плакат: «Опрокинем банды Деникина в Волгу!» Звучит «Интернационал»…

Никита проводил задумчивым взглядом колонну… Уходят же люди на фронт, а он опять сиди у себя на капсульном! Да что, в конце концов, он не солдат, что ли, — с его гренадерским–то ростом?..

Он вспомнил, как два года назад таким же хмурым утром (из навалившихся с залива туч даже крошился на город снег) его вызвали к Подвойскому, в Смольный. План взятия Зимнего, в котором под защитой юнкеров и ударниц окопалось Временное правительство, был продуман, и Никита надеялся, что Охтенскому отряду доверят штурмовать если не один из дворцовых подъездов, то хоть какой–нибудь чёрный вход. Ух, как чесались руки — самому ворваться в последнюю цитадель старого мира! А Подвойский посмотрел на него озабоченными глазами и сказал: «Вот тебе перекрёсток Надеждинской и Жуковского, возьмёшь в пикет двенадцать человек. Да чтоб на капсульном остались люди — головой отвечаешь…»

И пришлось Никите торчать на этом перекрёстке всю ночь, тогда как Лида была в Смольном… Что видел он со своими пикетчиками? Нарядную толпу вдалеке — на Невском, освещённые витрины магазинов и по–обычному ползущие трамваи… Топтались, грели руки над пламенем костра да давали от ворот поворот тем, кто без пропуска шёл в сторону Зимнего. Конечно, перестрелку они слышали, и броневичок стоял рядом с ними, и на боках его имя какого–то русского князя было перечёркнуто красными буквами «РСДРП», — но ни перестрелкой, ни броневиком в последнее время удивить никого было нельзя.

Правда, выдалась минута, когда Никита перестал завидовать тем, кто отправился к Зимнему, — это когда с Невского выполз другой броневик, бурый, неповоротливый, как черепаха, с двумя красными флажками на башне; выглянувший из башни усач в кожаной фуражке сказал: «Во дворец направили делегацию; наверное, обойдётся без кровопролития». Он даже выключил мотор — броневик перестал отплёвываться бензинным дымком… А тут ещё газета «Рабочий и солдат», которую купил на углу Невского посланный Никитой дружинник, возвестила, что пролетарская революция свершилась… Однако кто–то сообразил, что газета отпечатана, очевидно, под вечер — из неё не узнаешь, покончено с «временными» или нет. И тут как раз прикатил мотоциклист, шофёры о чём–то посовещались, и оба броневика отправились по Бассейной к Литейному… Где–то прогрохотала канонада, но вскоре смолкла…

Так бы и не узнал ничего Никита вовремя, если бы вскоре после полуночи не вылетел с Кирочной — прямо из Смольного — грузовой автомобиль, из которого морячок разбрасывал листовки. Никита подхватил одну из них, пробежал взглядом первую строчку: «Граждане России. Временное правительство низложено…» — и бросился обнимать дружинников. Он готов был прыгать, как мальчишка, от радости, — чёрт с ним, в конце концов, что Охтенский отряд не участвовал в штурме Зимнего!..

Правда, зависть погладывала Никиту и потом. Да ещё Лида разжигала её — она по–прежнему находилась у пульса революции, в Смольном, где Ленин писал декреты, статьи и документы, которые, едва появившись на свет, становились историческими, ибо впервые в истории учили народ строить новый, свободный мир…

Кто, как не Никита, должен был отстаивать этот мир с оружием в руках?! И он вновь и вновь просил отправить его на фронт. Но ему каждый раз говорили на это, что охрана пороховых заводов тоже защита революции.

Так и сейчас он сидел у себя на капсульном, а Лида — счастливая! — металась с митинга на митинг. Последние недели Никита прямо–таки не мог поймать её ни на минутку. Да и как тут поймаешь этого родного, неугомонного агитатора, когда Деникин хочет взять Царицын, соединиться с сибирскими армиями Колчака?

А она всегда появлялась неожиданно. Входила к нему в каморку порывисто. Сжав его лицо узкими ладонями, долго смотрела в глаза.

— Не забыл меня? Не отвык? Любишь?..

Он, глядя влюблённо, отвечал:

— Нам нельзя так долго не видеться. Я с ума схожу от беспокойства.

— Похудел–то как… — говорила она.

Нежно оторвав Лидины ладони от щёк, он усаживал её на железную койку, расстёгивал ей ботинки. Поднявшись с колен, начинал собирать на стол. Когда не было даже хлеба, выставлял один чайник с кипятком…

Она следила за Никитой неотрывным взглядом. Рассказывала: