Он шагал устало, облизывая расцарапанные руки. И вдруг впереди — на фоне светлого неба — увидел три фигуры. Трудно сказать, что ему сейчас помогло, — воображение или острый глаз, — но он отчётливо различил на людях и котелки, и бриджи с крагами. Он замер, словно превратился в столб; потом присел и боком, боком отполз в тень тополя. Чуть ниже лежала перевёрнутая лодка. Бередя руки острым щебнем, он заполз под неё и замер, выглядывая.

Конечно, это были они. Сейчас, когда они приближались, он рассмотрел их отлично. Вскоре стали слышны их голоса:

— Ты, может быть, хочешь иметь дело с Мишей Япончиком? Так иди до Миши Япончика. Весёленькую жизнь ты будешь иметь от него.

Хриплый поддакнул:

— Спроси у него, Жора, как он любил чужие ценности. Пусть покажет денежки, которые он взял через армянина, а то я их не вижу. Может, они у него в кармане? Так скажи ему, что это одна видимость. Может, он стал сейчас сам миллионер? Так пусть будет на здоровье миллионером.

— Что вы с меня смеётесь? — взмолился тоскливый голос. — Идёмте лучше к Ханжонкову. Больше ему некуда скрыться.

Не отвечая, хриплый проговорил:

— Спроси у него, Жора, как ему нравится быть миллионером? Или ему больше нравится песенка: «Шармак ходит голый, босый, зато курит папиросы»?

Когда голоса затихли, Коверзнев перевернулся под лодкой на спину и дрожащими руками вытащил из кармана трубку; закурил осторожно. Задумался. К Ханжонкову? Значит, он подле кинофабрики? Это ведь совсем рядом с Лорой… Бедная, она мечтала встречаться в Петрограде… Какой там к чёрту Петроград! Сейчас перед ним маячит Париж… Бедный Джан — Темиров, не видать тебе Парижа…

Он выбил трубку и выполз из–под лодки, потягиваясь, с оханьем потирая ушибленные места. Как будто бы всё было спокойно.

По пригоркам, раздвигая колючие кусты боярышника, перебираясь через трещины, увязая в гальке, он пошёл к Малому Фонтану.

Когда он оставил за спиной Аркадию, забрезжил рассвет. А он всё шёл и шёл, прихрамывая, раздирая рот в нервной зевоте, мимо пещер, оползневых глыб, вдоль бесконечного моря, продираясь сквозь кусты дрока и бересклета.

Оранжевый шар солнца выкатился из–за серой кромки воды; она окрасилась в зелёный цвет, запестрела весёленькими барашками. Коверзнев разделся по пояс; поёживаясь от холода, раздвинул водоросли и тщательно умылся.

Одежда его никуда не годилась. Он оборвал погоны и вместе с портупеей и наганом закопал их в гальку. Снова вспомнил Джан — Темирова. Печально покачал головой. Теперь, когда он остался полновластным хозяином чемодана («Ваша левая рука сейчас самая богатая в Одессе»), можно было ознакомиться с его содержимым. В долларах и франках он плохо разбирался — тут надо было просто–напросто доверять опытности Джан — Темирова, но деникинские «колокола» (ассигнации с изображением царь–колокола) определённо обрадовали Коверзнева. Рассовав их по карманам, он спокойно направился по тропинке наверх. Места были незнакомые. Только на трамвайной остановке он узнал, что это была 16‑я станция Большого Фонтана.

Приобрести элегантный костюм оказалось куда легче, чем Коверзнев предполагал. И когда в полдень он появился в толпе подле думы, бандиты могли бы узнать его только по бородке, — до того он был «штатским», выутюженным, надушенным.

Он, не торопясь, спустился по лестнице в порт, поклонился на прощание Дюку и, прошептав: «Прощай, Одесса! Прощай, последний клочок родной земли», не оборачиваясь, пошёл к причалам.

Бумажка за подписью д'Ансельма оказала магическое действие, и через несколько минут он уже мчался на морском моторе к внешнему рейду. До вечера сидел на палубе, посасывал трубку, задумчиво глядел на Воронцовский дворец, на дачу персидского шаха, на гранит лестницы.

Вечером пароход дал прощальный гудок и медленно вышел в открытое море.

Это было 2 апреля 1919 года.

А на другой день началась эвакуация Одессы: иностранные войска торопливо грузились на транспорты, русские — пешком — пошли по пыльным дорогам к границам Румынии; а те, что сутки назад заполняли Дерибасовскую и бульвар, ринулись в порт — к кораблям. Но ничего этого Коверзнев не видел: он лежал в белоснежной постели, зажав трубку в зубах, и тоскливо думал о своём будущем… Нина… Где ты там, Нина?.. Как ты там, Нина?.. Скоро ли я тебя встречу на Северном вокзале в Париже?

14

Случалось, Никита по неделе не виделся с женой. Хозяйка на Болотной выговаривала ему укоризненно:

— Опять не ночевала. Агитирует кого–то… Не бережёте вы её, Никита Иванович. Совсем она у вас извелась — одна кожа да кости. Разве можно так?

Никита виновато опускал взгляд, тяжело вздыхал; выслушивая жалобы, писал записку и, положив её на скудный паёк, тоскливо ждал минуты, когда можно будет попрощаться, не обидев хозяйку. Спускался с пятого этажа на улицу.