Читаем Чемпионы полностью

Отглаженный мундир, хрустящая портупея, букетик цветов в облитой лайковой перчаткой руке, бокал искристого лёгкого вина, завистливые взгляды, двое–трое петербургских знакомых, с восторгом вспоминавших чемпионаты в цирке «Гладиатор», а главное — ожидание отъезда в Париж вернули Коверзневу наконец весёлость и спокойствие. Панические слухи о приближении красных уже не могли испортить ему настроения.

— Наконец–то я узнаю «профессора атлетики», — говорил радостно Джан — Темиров. — А в Париже ещё веселее пойдёт жизнь. Скоро и я закончу свои дела. Лучше бы, конечно, махнуть нам завтра, но — не могу.

С утра он куда–то уезжал; возвращался возбуждённый, деятельный. Потирая руки, хвастался своими делами. И потому в один из вечеров Коверзнев был удивлён, когда Джан — Темиров встретил его растерянный и подавленный.

— Не получается с отъездом? — тревожно спросил Коверзнев.

Джан — Темиров взглянул на него непонимающе, потом отмахнулся:

— А, ерунда… Дело куда хуже.

Он протянул листок из тетради в клеточку. _ь

Коверзнев с недоверием взял и прочёл косо нацарапанные слова: «Половину денег от операции с нашатырём принесите завтра к памятнику Пушкину в двенадцать часов дня. К вам подойдёт человек в клетчатых брюках, крагах и котелке. В случае отказа — смерть».

— Ну и что? — удивлённо спросил Коверзнев и пожал плечами.

— Как что? — заволновался Джан — Темиров. — Как что? Меня хотят укокошить, а вам смешки?!

Коверзнев развалился в кресле. Закуривая, с любопытством следил за бегающим по номеру Джан — Темировым.

— Бросьте, Мкртич Ованесович. Стоит ли из–за каждой шутки портить нервы? Пф–пф–пф…

— Хороша шуточка! Посмотрел бы я на вас, не до трубки бы вам было. «Пыф–пыф–пыф», — сердито передразнил его Джан — Темиров.

Коверзнев после его слов рассмеялся уже от всей души, чем окончательно вывел Джан — Темирова из себя. Оказалось, что тот перепродавал партию нашатыря, которому цены не было, потому что он заменял дрожжи. Перекупщик, расфасовав его по пакетикам, должен был заработать огромные деньги. Но эта операция ещё не была завершена; она–то и задерживала отъезд.

— Я деньги получаю завтра в восемь вечера, а они половину требуют в двенадцать. Каково? — немного успокоившись, произнёс Джан — Темиров.

— А это, может быть, и писал ваш нашатырщик? — предположил Коверзнев.

Джан — Темиров сказал, что он уже думал об этом. После обсуждения было решено, что Коверзнев в течение завтрашнего дня ни на шаг не будет отставать от Джан — Темирова, а послезавтра утром они уедут на французском корабле («Вот вам разрешение самого командующего войсками Антанты на Одесском направлении генерала д'Ансельма. Дорого пришлось заплатить. Спрячьте понадёжнее»), а там скоро Париж…

Весь следующий день Коверзнев просидел у Джан — Темирова, изнывая от скуки и подсмеиваясь в душе над ним. После двенадцати нервы у Джан — Темирова совершенно сдали, он зашторил окна, сидел рядом с Коверзневым, вздрагивал от каждого шороха и поглядывал на воронёную сталь нагана, отражавшуюся в полированной поверхности ломберного столика. Грохотали выстрелы — это третий день подряд корабли союзников посылали снаряды через Одессу по рвущимся к городу красным полкам. При каждом выстреле Джан — Темиров втягивал голову в плечи.

Коверзнев курил, отхлёбывая вино, лениво думал о том, что на его месте он отказался бы от нашатыря (всё равно всех денег не загребёшь), а подался бы на корабль и там ожидал отъезда. Но не хочет — не надо, пусть понервничает из–за своей жадности, а деньги будут вовсе не лишними — помогут выстроить цирк получше петербургского…

Без четверти восемь они вышли из «Лондонской». Коверзнев в левой руке нёс чемодан, а правую — для успокоения Джан — Темирова — держал на расстёгнутой кобуре. Когда выходили из подъезда, Джан — Темиров, испуганно озираясь, попытался пошутить, произнёс шёпотом в ухо Коверзнева:

— Ваша левая рука сейчас самая богатая в Одессе, — но тут же втянул голову в плечи, так как грохнул выстрел, прошелестел над ними воздух: это с внешнего рейда пронёсся навстречу красным очередной снаряд.

Ресторан был полон и весел предсмертным весельем. Глядя на золотые погоны, на лысины, на раскрасневшиеся лица женщин, Коверзнев думал: «Пир во время чумы»; наблюдал за всем сторонним взглядом человека, который сегодня случайно разделяет это сумасшедшее веселье, но которому завтра уже не будет страшна чума.

Джан — Темиров с испугом посматривал на часы, нервным движением вытирал со лба пот, бросал вопросительные взгляды на Коверзнева. А тот думал спокойно: «Ну, и пропадёт твой нашатырь — чёрт с ним», но успокаивал его: ничего, придут ещё.

Соседний столик, стоящий за спиной Джан — Темирова, облепило шестеро офицеров; один из них лежал щекой в коричневой от кофе мокроте салфетки и плакал. Остальные, держа наполненные водкой бокалы, пели пьяным хором:

Захожу я в ренскую; сяду я за стол,

Скину я хуряжку, кину я под стол.