Читаем Чемпионы полностью

— Целых три дня провела в Кронштадте… Видел бы ты, что за люди эти моряки! «Нечего нас агитировать, — говорят, — записывай добровольцев в летучий отряд». И тут же с «Интернационалом» в Питер, и на поезд–бить Деникина… — Помолчав, сообщила, стараясь не глядеть в глаза: — Завтра с утра поеду на Путиловский…

Никита спросил убито:

— Когда же мы увидимся?

Ему казалось, что Лида разлюбила его. Не может быть, чтобы она не могла выкроить времени.

Видя, что она молчит, пряча глаза, он даже пошёл на хитрость: напомнил, что она обещала показать ему Петроград.

— Ах, — сказала она, — сначала надо его отстоять. Ведь Юденич со дня на день может обрушиться на нас. Он стал сильнее, чем в мае. — Оттолкнувшись от стены, подавшись вперёд, спросила с упрёком: — Ты думаешь, я меньше стала любить мой Петроград? Нет, он ещё прекраснее в своей суровости!.. Никита, подожди, настанет время, я тебе покажу такие уголки, что у тебя голова закружится! — Лида теребила его за рукав, требовала: — Ты много видел городов — скажи, есть ли хоть один красивее нашего Петрограда? Скажи!

Никита, вспоминая, как он колесил от безделья по Мадриду, как таскал его по Парижу Коверзнев, подумал: «Всё, о чём она говорит мне, прекраснее виденного». Сказал:

— Нет, он самый красивый.

Лида удовлетворённо засмеялась:

— Ну вот видишь…

Никита признался осторожно:

— Но это, может, потому, что ты мне так расхваливаешь его.

Она ударила узким кулачком по колену:

— Неправда! Он и так самый красивый!

Никита не знал, как ей объяснить, что с ней всё ему кажется прекраснее, чем есть на самом деле. А Лида, слушая его бессвязную речь, перестала сердиться, морщинки разглаживались на её осунувшемся лице.

Она произнесла медленно, тихо:

— Дай срок! Ты же видишь, как люди тянутся к прекрасному: в городе появились десятки вывесок — «Народный университет», «Студия»… На лекциях негде яблоку упасть. И всё это в такое время, когда Юденич стоит под боком… А он — рано или поздно — выступит, чтобы оттянуть на себя силы, чтобы дать возможность Деникину взять Москву. А ведь Деникина поддерживают союзники. Они не пожалеют ни снарядов, ни танков, ни самолётов. Этого добра у них на миллиарды — это мёртвый капитал, он требует себе выхода…

Никита слушал её, и сердце его переполнялось гордостью: как она во всём разбирается! И слушают же её, наверное, на митингах!

Когда сумерки сгущались, оба спохватились. Лида испуганно восклицала:

— Ох, как я засиделась!

Никита, тоскливо думая, что снова не увидит её целую вечность, говорил:

— Я же не раз просил тебя переехать ко мне.

Она печально качала головой:

— Нет. Мне нужно быть вблизи от Смольного. Каждый день какие–нибудь задания: то на завод, то раздавать обеды, то везти литературу.

Никита понимал, что не дело жить с женой в казарме, хотя он и был командиром — командовал Охтенским отрядом. Вздохнув, он соглашался с её доводами, шёл провожать.

А она — уже на улице — говорила:

— Никита, ты только подумай, в какое время мы живём! В Венгрии революция, Англия охвачена забастовками, в Германии власть могут взять спартаковцы! Это же начало мировой революции!..

Эти её слова напоминали ему о пришедшем когда–то сравнении Октябрьского переворота с лавиной, тронувшей с места не только российские веси и грады, но и целые народы и страны, но он не умел выразить вслух своих мыслей и смотрел на жену, и думал, как это было бы здорово — находиться в такое время рядом с Лидой.

Как–то осенью, прощаясь с ней, попросил:

— Ну а в мой день рождения ты не могла бы остаться у меня? Ведь ты же всё–таки моя жена…

Приласкавшись к нему, заглянув в глаза, Лида спросила:

— Четырнадцатого октября? — и, прикрыв глаза, покачав головой, словно отгоняя какие–то мысли, произнесла: — Хорошо. Пусть это будет наш день.

Никита начал исподволь готовиться к этому дню, откладывая то кусок сахару, то селёдку. Но запасы его пополнялись скудно, а желание хоть раз за два года накормить досыта свою жену было так соблазнительно, что он решился расстаться с единственной борцовской медалью. Не зная, как её реализовать, он обратился за помощью к каптенармусу. Чувство зависимости от этого бывшего фельдфебеля вызывало унизительный стыд, но Никита не видел другого выхода.

Каптенармус с охотой согласился оказать услугу своему командиру. Рассмотрев медаль, он попробовал её на зуб и, взвесив на широкой ладони, сказал, что как золотая вещь она не представляет большой ценности, но он постарается найти поклонника знаменитого борца или коллекционера. Узнав, что Никита собирается отметить день рождения, снисходительно улыбнулся и, подмигнув, пообещал: всё будет в отменном порядке. Никита боялся, что он попытается подсунуть ему кое–что из красноармейского пайка, но тот, видимо, изучил характер своего командира и не стал рисковать.

Трофеи, которые каптенармус принёс Никите, были поистине великолепными: плитка дореволюционного шоколада «Миньон», бутылка «Вдовы Клико» и твёрдая, как кирпич, станиолевая пачка фиников. Никита грустно улыбнулся: всё это, действительно, царские угощения, но сыта с них Лида не будет…