Читаем Чемпионы полностью

— Мы с вами больше не будем встречаться, — сказала Лора, комкая платочек. — Я так решила. Не спрашивайте — почему. Это необходимо. Только у меня к вам последняя просьба: поцелуйте меня на прощание…

Коверзнев взял её за подбородок и, приблизив её лицо к своему, попытался разглядеть в темноте глаза. Но она сразу же зажмурилась и протянула ему мягкие, безвольные губы. Целуя, он опять с ужасом подумал, что это противоестественно — не желать девушку, которая тебя любит. Он целовал её, но всё время оставался холодным. Он тоже прикрыл глаза и попытался представить, что с ним Нина, а не Лора, но и это не помогло. Он выпустил её из своих объятий, но она судорожно прижалась к нему и замерла в этой позе. Они долго стояли так. Потом она спросила шёпотом:

— Вы завтра придёте?

Он отстранил её от себя и произнёс шутливо:

— Но вы же сказали, что сегодня мы встретились в последний раз? Мы же целовались на прощание?

— Ах, какое это имеет значение?! — воскликнула она. — Придёте, да? Не покинете меня?

— Да, — пообещал он.

На другой день, когда они гуляли по Александровскому парку, она неожиданно попросила:

— Валерьян, вы найдёте мне жениха? Вы такой хороший, значит, у вас много хороших друзей…

Он не обиделся, но сказал, горько усмехнувшись:

— Бедная Лорочка, где я его найду? Эти хорошие люди сейчас нюхают кокаин, глушат спирт и спят с проститутками, вы простите меня.

— Ах, как всё это отвратительно! — прошептала она. — Зачем война, покалеченные судьбы людей…

За весь вечер она не проронила больше ни слова.

А на следующий день заявила:

— Я тёте сказала, что люблю вас (Коверзнев вздрогнул) и что вы женаты (он усмехнулся); она подумала и сказала: какое это имеет значение, так жизнь пройдёт и ничего не испытаешь. Говорит, чтобы вы переезжали в мою комнату…

Он снова горько усмехнулся. Сжал её руку. Лора благодарно прижалась к нему.

— Какое счастье, Валерьян, что мы оба из Петрограда… Мы и там часто будем с вами видеться. Вы будете приходить ко мне в гости… (Коверзнев покачал головой). Не возражайте, я знаю, к жёнам не ревнуют.

Коверзневу хотелось сказать, что ему возврата в Петроград нет, что он скоро уедет в Париж и там будет жить с Ниной, но зачем было терзать душу девушке?

А она больше не возвращалась к разговору о Петрограде. Но как–то ему сказала:

— Я хочу пойти к вам. Почему вы не покажете мне, как живёте?

Он пожал плечами…

Она сидела на кончике стула, выпрямившись, сжав колени, и теребила бисер ридикюля; потом торопливо ходила по обеим комнатам — притрагивалась пальцами к вазе с цветами, к бронзе зеркал, к полированным поверхностям дорогой мебели.

— Как мне нравится медовый запах вашей трубки, — в который раз произнесла она.

Закуривая, Коверзнев сказал:

— Знаете, многие дамы для этого кладут в комод трубочный табак.

— Я тоже хочу. Подарите мне, — попросила она.

Коверзнев с улыбкой достал из фанерной коробки запакованный в станиоль брусок табака. Пряча его в ридикюль, Лора попросила:

— А чтобы запах кожи?

Коверзнев молча, всё так же улыбаясь, отрезал ножом кусок упругого ремня от новенькой портупеи и протянул ей. Потом подумал и достал флакон духов.

Им обоим стало весело; особенно они смеялись над испорченной портупеей. Коверзнев был в ударе, — шутил, потом стал читать стихи. За окнами сгущались сумерки. Он хотел включить свет, но Лора сказала умоляюще:

— Приласкайте меня, как вы ласкали других женщин. Ведь вы ласкали их?..

Он вспомнил холодность и равнодушие Нины. Вспомнил, как вымаливал у неё ласку, и если делал это взглядом, то вовсе не значит, что меньше унижался, чем сейчас Лора. Ведь даже горничной разрешалось больше, чем ему. Он считал за счастье расправить одеяло на Нининых плечах, и если её не передёргивало от его прикосновения, то и это было уже хорошо… Но возврата к прошлому нет, и дай бог, если он даст счастье хотя бы Лоре.

Он обнял её, шепча стихи, прижался к ней губами, как к живительному роднику. И опять не отдавал себе отчёта в том, что не столько даёт счастье ей, сколько хочет его для себя. Он целовал её долго, отрываясь лишь для того, чтобы прошептать ей на ухо ласковые слова или строчку стихов, — и ужасался тому, что он лжёт… Нет, видимо, для него была только Нина… Одна Нина, и больше никого. На всю жизнь…

Он осторожно высвободился из Лориных рук и отошёл к окну. Стояло гробовое молчание. Потом Лора сказала устало:

— Уйдите, — и повторила, повысив голос: — Уйдите!

Он пожал плечами и вышел в коридор.

Хотелось курить, но трубка осталась в номере. Он постучался к Джан — Темирову и, извинившись, позвонил горничной — велел принести папирос. Джан — Темиров промолчал, лишь приподнял одну бровь. Коверзнев курил молча; сидел злой, раздражённый. Думал: сейчас пойдут слёзы, упрёки…

Но ничего этого не было: Лора ушла.

На письменном столе лежала записка: «Больше никогда ко мне не приходите». И всё. Даже подписи не было.

Он опять пожал плечами, изорвал записку и бросил её в пепельницу. Вздохнул с облегчением. Вечера он стал опять проводить с Джан — Темировым.