Читаем Чемпионы полностью

— Вы удивляетесь, что я — не урод и умная — не замужем до таких лет?

Коверзнев ничего не ответил. Она покосилась на него и продолжала, вздохнув:

— Это, очевидно, виновато воспитание: сколько себя помню взрослой, мне всегда омерзительно, стоит прикоснуться ко мне мужчине…

— Я не подаю повода… — раздражённо произнёс Коверзнев.

— Что вы, Валерьян, — торопливо перебила она его. — Это к вам не относится. Вы — особенный, не такой как все — тактичный и внимательный. Мне с вами удивительно хорошо и… не стыдно.

Чтобы доказать, что это так, она прижалась к его плечу щекой.

Коверзнев ужаснулся своему равнодушию: ведь это же объяснение в любви! Противоестественно оставаться холодным, ненормально!

Чтобы побыть наедине со своими мыслями, поторопился проводить Лору.

А она не хотела уходить, стояла, прижавшись спиной к стволу акации. Держала его за руки. Шептала:

— Смотрите, какие звёзды. А небо, как чаша. Вам нравится?

Он осторожно освободил свои руки и, кивнув на освещённые окна на втором этаже, сказал:

— Видите, тётя не спит — заждалась вас. Бегите!

Лора сникла, потупилась. Потом медленно протянула ладонь для поцелуя. Сказала грустно:

— Приходите завтра к нам. Тётя будет очень рада.

Он даже не посмотрел ей вслед. Шёл, закинув руки за спину, и мечтал о том, как выпишет Нину в Париж.

А на следующий день его опять потянуло к Лоре. И не к Дюку, а именно домой, где была тётя, где можно было не смотреть в смущённые и ожидающие глаза девушки, а пить кофе и говорить со старухой о самых прозаических, но милых вещах.

Лора полулежала на кушетке; была бледна; пудра скрывала, очевидно, следы слёз. У неё болела голова. Множество книг валялось в ногах, на кресле, на круглом столике. Она смахнула их на пол с кушетки неестественным томным жестом, велела Коверзневу сесть рядом. «Слушайте. Это прелесть», — посмотрела в глаза Коверзнева, расправила одну из книжек, начала читать нараспев:

Что вы плачете здесь, одинокая глупая девочка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы…

Коверзнев слушал, нервно покачивая ногой в узком блестящем сапоге. Хотелось курить, но неудобно было перебивать её, а тётя на этот раз забыла поставить пепельницу.

— Правда, прелестно?

Коверзнев вспомнил стихотворение, в котором этот самый поэт жеманно заявлял, что когда погибнет последний солдат, — «я, ваш нежный, ваш единственный, поведу вас на Берлин», — и ему захотелось сказать Лоре, что ему не нравятся и стихи, и сам поэт, и что вообще ему всё осточертело. Но он промолчал; вытащил из кармана трубку, но тотчас же сунул её обратно.

Истолковав по–своему его молчание, Лора заявила:

— Курите. Тётя, дайте Валерьяну Павловичу пепельницу. Я обожаю запах вашего табака. И запах ремней, мужественный, крепкий… Можно, я вам ещё почитаю?.. Вы только посмотрите, как поэт чувствует женскую душу. Как точно написал. Я так хорошо понимаю эту девушку, всеми презираемую, отвергнутую. Мне кажется, что это он написал про меня…

— Лора! Какие ты мерзости говоришь! — воскликнула тётя, остановившись на пороге гостиной.

— Ах, тётя! Оставьте! Что вы понимаете?

— Лора, откуда у тебя такие вкусы?.. И что за молодёжь пошла? Мы в юности читали «Русских женщин» Некрасова и готовы были идти за своими женихами на каторгу. А теперь читают про… кокоток и подражают им. Замуж надо: как пойдут дети, некогда будет про падших грешниц думать…

— Тётя! — вспыхнула Лора.

— Что — тётя? Я давно тебе говорю об этом. Упустила своё время, вот и потянуло на грешненькое… Нет, вы послушайте, Валерьян Павлович. Когда её подружки охотились за женихами, она охотилась за пятёрками и роялем и всех прозевала. А потом женихи ушли на эту проклятую войну, и наша Лорочка осталась у разбитого корыта.

Коверзнев покосился на девушку, которая уткнулась лицом в ладони, и ему стало жалко её — за неудачную судьбу, за одиночество, которое, видимо, никогда не прекратится, за бестактность старухи.

— Лорочка, — сказал он ласково, — не надо всё так близко принимать к сердцу. — Он нежным, но настойчивым движением отвёл её руки, видя, как гримаса стыда на её лице сменилась настороженной и застенчивой улыбкой. — Ну? Вытрите слёзы. Вот ваш платок… Хватит хмуриться! Садитесь вот так, а я сюда, на эту низкую табуретку, у ваших ног, как верный паж.

— Ах, дети, дети, — вздохнула тётя. Покачала головой и медленно вышла из гостиной.

А Коверзнев начал читать стихи; он читал их весь вечер, читал, не отдавая себе отчёта в том, что не столько хочет отвлечь от тяжёлых мыслей Лору, сколько сам мечтает забыться. «Ещё», — говорила она, как зачарованная. И он читал, радуясь тому, что высыхают слёзы на щеках девушки, разглаживаются гусиные лапки у глаз, грудь поднимается прерывисто и взволнованно.

Счастливый, спокойный, он отправился домой. И полной неожиданностью для него оказались Лорины слёзы, когда она вышла его провожать. Он даже растерялся и стоял молча, поскрипывая ремнём портупеи.