Нина всё ещё время от времени вздрагивала, старалась не шевелиться — берегла его сон. Потом осторожно переложила его в постель, сняла с себя мокрое платье и, голодная, забралась к сыну под одеяло, прижалась к беспомощному тёпленькому тельцу, тряслась от озноба.

Утром, не глядя в глаза Дусе и Макару, заявила, что с этого дня будет питаться отдельно от них.

Макар сидел насупившись, глядя в окно на дождливую улицу, барабанил пальцами, молчал. Дуся начала было уговаривать Нину, но та оставалась непреклонной. Пересчитала деньги, оставшиеся от серёжек, сходила на рынок, пообедала с сыном всухомятку. Дуся принесла на их половину жаркое, говорила, чтобы Нина не обращала внимания на старика, всё, дескать, обойдётся. Нина молчала, смотрела в сторону.

Так продолжалось несколько дней, и в конце концов, видя Нинино упорство, Дуся уговорила мужа отдать квартирантке половину картошки и овощей. В подполье отвели специальный угол под её запасы, на кухне поставили отдельный столик; Дуся дала ей кое–что из посуды… Началась жизнь на две семьи.

К рождеству у Нины кончились деньги, и она с Мишуткой некоторое время питалась одной картошкой… Так плохо Нина ещё не жила никогда; в Петрограде было тяжелее, но там она не чувствовала унижения. Мысль о возвращении домой приходила к ней всё чаще и чаще, но Маша в письмах отговаривала её от этого — с продуктами стало ещё хуже, нет дров, за керосином приходится стоять по нескольку дней.

Жизнь многому научила Нину. Разве поверила бы она несколько лет назад, если кто–нибудь сказал бы ей, что она станет торговать на рынке пирогами? Она покупала муку, стряпала морковные и свекольные пироги, продавала их и на эти деньги снова покупала муки, чтобы большую часть её опять израсходовать на стряпню для продажи.

Это было трудно и унизительно, зато её сын всегда был сыт. Сама она, правда, зачастую глотала слюнки, глядя, как какой–нибудь покупатель уписывал за обе щеки купленные у неё пирожки.

Иногда приходилось часами мёрзнуть на ледяном ветру, иногда мокнуть под тающим снегом. Но хуже всего было выслушивать оскорбления, на которые не скупился базарный люд.

Случалось, она видела в толпе подвыпившего Макара, который продавал деревянную лопату или топорище, но он всякий раз обходил её стороной. Зато в обычные дни он расшвыривал свои инструменты и, запинывая босыми ногами стружки к ней под занавеску, пьяно ругался, обзывая её торговкой…

Жизнь казалась Нине невыносимой, но Мишутка рос сытый, здоровый, весёлый, и Нина перестала думать о возвращении в Петроград.

13

Джан — Темиров прав: надо плюнуть на всё, выйти из этой грязной игры. Иного выхода нет, возвращения в Петроград нет, с прошлым покончено… Но только — Нина, Нина, Нина… Где ты там?.. Скорее бы достать денег, выписать её в Париж, снять скромную квартирку, обязательно на Монмартре: там в каждом кафе, на каждой мансарде — гении в потенции, таланты, ищущие новых путей в искусстве; сидеть бы с ними за цинковой стойкой, потягивать аперитив, спорить, слушать стихи… Ох, какая может быть жизнь!.. А разве не наслаждение — показывать Нине вечный город?..

И хорошо бы разыскать Никиту. Ведь вынырнет же он на поверхность, если только останется жив! Ну, а с Никитой сам чёрт не страшен — он не просто быка возьмёт за рога, а парижан! Мёртвой хваткой! Будут плакать и стонать от восторга. Тут–то уж им, пресыщенным войной, мы пощекочем нервы. Джан — Темиров отгрохает цирк почище петроградского. Цирк «Гладиатор»! Схватка человека с быком! Легендарный русский силач!

Коверзнев покосился на Джан — Темирова благодарным взглядом — молодец, да и выглядит очень импозантно: большеносый, смуглый, в светлом фланелевом костюме, галстуке «фантази». Внушителен. И даже искусственный глаз не портит вида — делает его лицо мужественным.

Приятно сидеть с ним в лучшем ресторане и видеть подобострастные взгляды дельцов и спекулянтов. Лестно, когда этот буржуй сам распахивает перед тобой дверь, подчёркнуто вежливо уступает тебе дорогу. Взгляды всей этой шушеры, которая заполнила Одессу, устремлены на тебя — неспроста знаменитый коммерсант заигрывает с тобой.

Коверзнев даже перестал оттачивать на Джан — Темирове своё остроумие и принимал от него всё, как должное: и явное заигрывание, и деньги, и апартаменты в гостинице «Лондонской», где жили генералы, и мундир от лучшего портного. А почему бы и не принимать? Ведь, действительно, это он, Коверзнев, будет приносить ему колоссальные барыши своими чемпионатами.

Даже потуги Джан — Темирова прослыть аристократом не раздражали его: что ж, каждый человек может иметь свои причуды.

Вот и сейчас хозяину взбрела новая идея: обставить парижскую квартиру только «Чиппендейлем». Отхлёбывая маленькими глоточками дымящийся ароматный кофе, он спрашивал:

— Слышали, конечно, о такой, Валерьян Павлович?

Коверзнев миролюбиво усмехнулся: спекулянт, комбинатор — и учит, да кого — его, Коверзнева. Произнёс, выпуская дым, отставляя руку с только что купленной старинной пенковой трубкой:

— Английский мастер. Восемнадцатый век.