Читаем Чемпионы полностью

Сверху был хорошо виден городок, размётнувшийся подковой у основания гор. Церкви и ратуша казались отсюда малюсенькими, а ветряная мельница выглядела прямо–таки игрушечной; мимо неё прополз такой же игрушечный поезд, сверкнув на солнце красными колёсами; дым его повис в воздухе плотными белыми клубами… Когда спускались вниз, Наташа, проваливаясь в снег, пробралась к громадной сосне. Сосна, видимо, истекла когда–то смолой, и она застыла на её чешуйчатой поверхности, как янтарь. Наташа отковырнула крупную бусинку и вдохнула её чудесный запах, потом наломала букет крупных тяжёлых ветвей.

На крыльце отеля она отряхнула ноги от снега, поднялась по деревянной скрипучей лестнице в номер. Поморщилась — ох, уж эта горничная: никак не поймёт, что в номере душно и жарко! Две вещи она делает изо дня в день наперекор Наташе — закрывает окно и перекладывает журнал с картинами Рюрика: на тумбочке, видите ли, должна лежать Библия, да и вышивка на салфетке под Библией — «Боже, храни Норвегию» — по её мнению, не видна из–под журнала.

Наташа положила на место «Огонёк» и распахнула окно — распахнула в солнце, в снег, в густой хвойный лес. Знакомая белка поджидала её уже на ветке, доверчиво поглядывая чёрным глазком.

Наташа выгребла из кармана горсть орехов, пальцем отшвырнула с ладони невесомые, словно картонные, алюминиевые кроны и протянула орехи белке. Потом отправилась к подругам. Девушки нервничали: ещё бы! — в верхнем холле отеля судейская коллегия проводила жеребьёвку завтрашних забегов. Наташа с прежним легкомыслием отмахнулась от этих забот: пусть за неё переживают Аниканов и Мельников, — и, сделав массаж и приняв тёплую ванну, нарядилась и спустилась в нижний холл, где раздавались звуки радиолы. Но там оказалось пусто — очевидно, финки и шведки, жившие на первом этаже, тоже забились по комнатам в ожидании результатов жеребьёвки, а перед радиолой торчал один парень. На нём был пиджак из шотландского твида, на большом накладном кармане которого сиял, как этикетка, кумачовый шёлковый щит с тремя золотыми коронами.

Наташа поняла, что это был швед.

Он обрадовался Наташе и торопливо, но без суеты, подвинул ей стул. Этот стул из гнутых трубок с пластмассовым сиденьем казался в бревенчатом зале с камином таким же странным, как и консервированная музыка, заменявшая орган…

Но ещё более странным оказалось открытие, что швед говорит по–русски. Очень плохо, но говорит. Наташа посмотрела на него с любопытством. Если бы мужчины обесцвечивали волосы перекисью водорода, то она с уверенностью сказала бы, что парень занимается своей причёской каждое утро, хотя это было неправдоподобно, потому что он выглядел очень молодо. Почему он кажется юнцом? Такой атлет, плечи — косая сажень… Ага, у него припухшие девичьи губы, да и пушистостью ресниц он может поспорить с Наташей.

Он сказал, что очень рад проверить на фрёкен знание русского языка, и ревниво следил за выражением её лица при каждой своей фразе. Потом начал показывать на вещи, названия которых не знал по–русски, и тщательно повторял за Наташей слова. Когда они таким образом добрались до ящика с углём, стоящего подле камина, Наташа спросила, что обозначает рисунок на стенках ящика. Швед удивился: неужели фрёкен не знает этой саги? Это скальд Эгиль сражается с королём Гарфагри… Наташу задело его удивление, и когда парень, извинившись, пошёл сменить пластинку, она показала ему вслед язык и подумала злорадно: «А ты–то не знаешь ведь нашего «Конька — Горбунка»?»

Она чувствовала себя весёлой, задорной, ей хотелось подурачиться, пококетничать. И потому на приглашение шведа потанцевать сказала, что он молод для танцев — вероятно, только этим летом прошёл конфирмацию, — но всё–таки положила руку на его плечо. Он вежливо снял её руку, взял с мраморной доски камина книжку, на которой был нарисован лыжник, и объяснил, что эти очерки написал он. Наташа ничего не могла разобрать, кроме имени, и, ткнув его в грудь, сказала:

— Свен? — Потом ткнула себя: — Наталия.

— О! — сказал он. — Наталия!

Она снова положила ему руку на плечо, и они закружились в танце. Усиленная музыка, очевидно, растревожила весь первый этаж, потому что в холле начали показываться финки и шведки. Но Свен не обращал на них внимания, скорее всего, потому, что они бродили вдоль стен как сонные мухи. И Наташа, щекоча своё самолюбие, уверяла себя, что он выделил именно её среди других. От камина и танцев стало жарко, и она сняла шерстяную кофточку. Свен кощунственно забросил кофточку на рога косули, которые висели в неприкосновенности на этой бревенчатой стене не один десяток лет.

Они танцевали подряд по пять танцев, потому что это была какая–то странная радиола: Свен надевал на её стержень сразу пять пластинок, и они, прокручиваясь, автоматически сменяли одна другую. Наташа даже помечтала: «Вот бы такую Рюрику и плюс к ней пять штук «Болеро»; он всегда говорит, что хорошо работается под Равеля».