Читаем Чемпионы полностью

И когда она уехала на первенство страны в Свердловск, Рюрик почувствовал облегчение — каток ему надоел. Он сходил туда ещё раза два, смутно надеясь, что, может быть, схватки хоккеистов подскажут ему сюжет для картины об одержимости, но они оставили его равнодушным. Несколько дней он просидел дома, слушая по радио о Наташиных успехах. Тёща недовольно косилась на него и, раздражённо фыркая, со звоном ставила перед ним стакан с чаем. А Рюрик молча вздыхал и виновато опускал глаза. Он сам себе казался последним эгоистом. Как же иначе? Жена второй раз завоёвывает первенство СССР, а он, вместо того чтобы ликовать, день и ночь только и думал о своей картине. О картине, которую, может быть, и не напишет никогда.

Чтобы не видеть тёщи, он с утра уходил в Скопинский лог, где соревновались лыжники. Папка его пухла от эскизов, но ни один из них ни на шаг не подвинул его к картине. Как это случалось с ним не раз, Рюрик хотел махнуть на всё рукой, но однажды его поразила лыжница, которая, чтобы не лишить команду зачёта, пришла к финишу на расколотой лыже.

Рюрик сломал два карандаша, но успел схватить выражение её лица. Девушка задыхается от нечеловеческой усталости; лицо её в кровоподтёках и ссадинах; пот и грязь размазаны по щекам, — но она счастлива, потому что не отказалась от борьбы и не подвела товарищей!..

Рюрик так увлёкся картиной, что забыл поздравить вернувшуюся Наташу. И только её рассудительность и доброта заставили его ужаснуться: «Неужели моя любовь так эгоистична и поверхностна?» Чтобы искупить свою вину, он пошёл с женой на первую же тренировку, которую проводил приехавший с ней из Свердловска Аниканов. Рюрик помнил, как они с Наташей восхищались им ещё до войны, когда он был совсем юн и носил красноармейскую шинель. Как он тогда ошарашил зрителей на соревнованиях на приз имени Кирова! Он работал как машина, из круга в круг показывая одно и то же время, но, несмотря на это, никого не покидало ощущение плавности и мягкости его полёта.

Теперь Аниканов считался не только лучшим конькобежцем страны, но и лучшим тренером, и Наташа была счастлива, что он взял над ней шефство. Поверив в Наташу, Аниканов уделял ей много времени.

Чтобы заставить Наташу не бояться поворота, он заставлял её набрать бешеную скорость и становился на дороге. И только тогда, когда казалось, что Наташа врежется в него, командовал: «Поворот!» Они проделывали это десятки раз. И Рюрик, видя, как счастлива его жена, решил в благодарность написать портрет её тренера.

На некоторое время он снова увлёкся катком, но, как только Аниканов уехал, снова с головой окунулся в прерванную работу над «Одержимой».

Он писал эту картину дольше, чем предыдущие.

Чувствовалось, что он вложил в неё всю душу. Это было сделано сжато и лаконично, словно сколочено молотком. Это была сама жизнь. И в лице лыжницы была одержимость солдата в бою.

И снова неудержимо стремительно помчалось время. Летние краски подстёгивали; напоённый солнцем воздух струился и пульсировал, как живой, и неуловимо менялся на глазах. Рюрик напоминал себе парашютиста, у которого не остаётся ни секунды для логики и рассуждений. Бывало, что он начинал работать, не зная своего замысла, — вяло и равнодушно; но вдруг какая–нибудь фигура, случайный поворот тела зажигали его и наполняли энергией. Пытаясь выразить первое впечатление, он чувствовал себя человеком, которого приговорили к казни и, сжалившись, дали отсрочку всего на несколько минут.

Рюрик отдавал себя стадиону щедрее, чем спортсмены. Когда легкоатлеты или футболисты расходились по домам, он просиживал над этюдником ещё несколько часов — выписывал фон. Предусмотрительно захваченный с собой завтрак подкреплял его силы. Он буквально проглатывал бутерброд — боялся, что закатится солнце. Ему некогда было даже закурить. И только когда кто–нибудь из знакомых парней останавливался подле, он брал у него «бычок» и высасывал его отрывистыми затяжками. Сумерки заставали Рюрика на баскетбольной площадке. Подходила Наташа, свежая после душа и отдыха. Но, зная, что он не терпит опеки, кратко рассказывала о велосипедных гонках по шоссе и торопливо присоединялась к подругам… Мгла сгущалась, сумерки переходили в вечер. От света электрических ламп мрак делался ласковым, как бархотка, а баскетболисты казались голубыми, и Рюрик изо дня в день добивался, чтобы они такими и были на его этюде. Он мучался почти полмесяца, пока не пришёл к выводу, что поддельный свет не для него, потому что он делает тело неживым и вялым.

Рюрик хотел уже отказаться от своего замысла, пока однажды не поразился тому, как всё изменилось, стоило парням надеть жёлтые майки. Они были ярки, они кричали. Зато красная одежда их противников казалась приглушённой, и — удивительно — от этого создавалось впечатление, что баскетболисты в жёлтой форме наступают… Открытие бросило его в пот. Он поспешно протёр очки, выдавил краску из тубы прямо на холст и сильным и решительным ударом кисти врезал фигуру долговязого парня в фон. Всё оказалось так, как он и предполагал.