— Я люблю вас, — сказала Кира. — Но я знаю, что я не стою вас. Я гадкая… Я гадкая… — повторила она и запнулась, но тут же призналась зло и жестоко: — Я вскрывала письма от вашей жены. Да, да!..

Рюрик резко отпрянул от неё, но она не выпустила его и прижалась ещё плотнее. Страсть и возбуждение Киры не волновали его, он ничего не испытывал сейчас, кроме неловкости. Наташа возникла в его памяти как живая, и он ужаснулся тому, что даже сердце может быть забывчивым. Испуг и раскаяние заставили его оттолкнуть Киру.

— Я пойду, — сказал он.

Кира стояла к нему спиной, прижавшись лбом к стенке траншеи, и дёргалась как в судороге. Она, очевидно, плакала, но у Рюрика не было слов для её утешения. Не оборачиваясь, она сказала:

— Вы должны презирать меня.

А он смотрел в её спину лишь с недоумением и думал, что она была для него чужой. Наконец она обернулась и попросила тоскливо и робко:

— Поцелуйте меня на прощание. В первый и последний раз.

Он обнял Киру, снова ощущая тепло и податливость её тела, и поцеловал. Кира сказала с горькой усмешкой:

— Так целуют покойника…

А Рюрик выбрался из траншеи и пошёл наискосок через пустырь, думая о том, что никогда бы они с Кирой не могли быть одним существом, как это было с Наташей. Даже при самых горячих объятиях… Между ними всегда была бы преграда. И как бы война жестоко ни перевернула жизнь, любовь его к Наташе никогда не померкнет.

33

— Что хочешь со мной делай, но я не уйду отсюда, пока не послушаю джаза.

— Пойдём, Ванюшка.

— Я сказал: не пойду. Дай мне вкусить радостей цивилизации. Дай мне окончательно убедиться, что война кончилась… Слушай, ты жаден, как скупой рыцарь… Нет, где ему до тебя! Ты — Плюшкин. Хочешь зажилить свой отъезд? Ничего не выйдет. Я тебя заставлю раскошелиться. А этот ресторан — самое подходящее место, чтобы выпотрошить твой кошелёк.

Михаил приподнял рукав парадного мундира и посмотрел на красный циферблат часов.

Видя, что друг начинает колебаться, Ванюшка заговорил без паясничанья:

— Слушай, я не верю в твоё возвращение: отличишься на первенстве, и тебя оставят в Москве — будешь выступать за команду ЦДСА. И кто знает, когда мы встретимся? Нужно же нам проститься?.. И потом, неудобно препираться перед входом в ресторан. Смотри, швейцар открыл дверь.

Швейцар мог открывать дверь, сколько ему вздумается, но возможность посидеть в ресторане с другом была первой и последней за четыре года, и Михаил сдался. Конечно, Ванюшка прав. Сбор сбором, но после него — первенство страны по боксу, и вполне возможно, что его оставят в Москве.

— Хорошо. Только не долго.

— Боже мой! — обрадовался Ванюшка. — Да как прикажешь!

— И чтоб — в номере…

— Что я — маленький, товарищ майор? — шутливо отозвался Ванюшка. — И командировка — есть командировка. Да ещё в американскую зону…

Швейцар, придерживая дверь, стоял в церемонной и бесстрастной позе, и всё–таки Михаилу почудилось в его глазах недоброе. Но он тут же забыл о его взгляде, так как американские офицеры встретили их аплодисментами и возгласами: «Лонг лив, рашен! Совьёт Юнион!»

Они повыскакивали из–за столиков, приглашая к себе, уступая место.

Однако Михаил остановился как вкопанный и не отвечая на приветствия — так было неожиданно то, что представилось его глазам. С ума сойти! В центре ресторанного зала, в огороженном белыми канатами четырёхугольнике, маячили трое боксёров. Двое из них пугливо отступали от третьего, и он был вынужден гоняться за ними по всему рингу. Михаил сразу же понял, что это был настоящий профессионал, о чём недвусмысленно говорили расплющенный нос и разбитые уши.

Первым из оцепенения вышел Ванюшка. Поднятой рукой он ответил на приветствия американских офицеров, раскланялся и, подтолкнув Михаила, занял место за столиком у самых канатов.

Сразу же перед ними оказалось несколько наполненных бокалов, американцам хотелось чокнуться с русскими танкистами. Ванюшка поднял обе руки, объясняя, что они с майором сдаются на милость победителя, однако тут же приложил руки к груди и, кланяясь, привставая со стула, дал понять, что они выпьют после того, как сами закажут вино.

Пока Ванюшка вёл эти переговоры и заказывал обед, Михаил не спускал глаз с ринга. Спаррингпартнёры его не интересовали, но боксёр с расплющенным носом был хорош. У него были широкие плечи, а руки заставляли вспомнить об орангутанге. Он загонял одного из своих противников в угол и начинал кружиться вокруг него длинным крадущимся шагом, изредка оборачиваясь ко второму боксёру, когда тот пытался отвлечь его от своего товарища, и, отогнав, снова принимался играть с полонённым, как кот с мышкой. Он, очевидно, не хотел посылать боксёра в нокаут, хотя было видно, что мог это сделать шутя, и снова и снова начинал свою игру. Удары его были стремительны и эффектны.