Читаем Чемпионы полностью

Пожатие Наташиной руки было, как удар тока. Рюрик выдернул ладонь и почти побежал. У соседних ворот остановился. Наташа стояла у калитки. Тень скрывала её лицо. Но сейчас он знал его до мельчайших подробностей. Он помахал ей. У него словно выросли крылья, щёки пылали в огне, губы были сухими. Он был как в лихорадке. Земля качалась, и луна подмигивала ему с высоты. Вокруг стоял звон, будто кто–то ударял по огромному тонкому стеклу. «Я сошёл с ума! — прошептал он вслух. — Она меня любит!»

Мама ещё не ложилась спать. Он долго смотрел на освещённое окно. Она ждала его. Но в таком состоянии было невозможно возвращаться домой. Что, если бы она увидела его глаза? Боже мой, она догадалась бы обо всём!.. С водостока капала роса. Он подставил ладонь и дождался, когда она наполнилась. Вода ломила пальцы. Он приложил их к пылающим щекам и долго стоял так после того, как мама погасила свет.

Когда он вытащил с полки томик Маяковского, мама пробормотала сквозь сон: «Ты что?»

Рюрик ничего не ответил и раскрыл книгу. Всё в этот вечер было волшебным, и он не удивился тому, что выпало: «Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова, — отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?!»

Это было то же, что и «Манон Леско». Это было то же, что и «Ромео и Джульетта». Это было то же, что и «Тристан и Изольда». Но это было ещё сильнее.

Рюрик сжал голову руками. Потом подвинул тетрадь и написал:

«Наташа, милая! Я люблю тебя сильнее, чем Ромео любил Джульетту!»

Он прочитал написанное и тут же вырвал и смял листок. Написал:

«Я люблю тебя, Наташа! Я тоскую по тебе, я не могу без тебя. Ты для меня всё…» Он писал и тут же рвал написанное. Он знал, что никогда не отважится отдать Наташе эти письма. Но даже этот разговор с бумагой был для него счастьем…

Теперь они встречались почти ежедневно. Чтобы выкроить время для встреч, Рюрик вставал в шесть утра и раскрашивал игрушки.

Их разлучали сейчас только Наташины тренировки. Но когда старица под горой покрылась льдом, Рюрик забирал этюдник и шёл туда вместе с конькобежцами «Юного динамовца». Это никого не удивляло — ребята привыкли его видеть за работой на стадионе. Он пристраивался в сторонке и, отогревая дыханием руки, делал набросок за наброском. Его всегда соблазняла передача движения человеческого тела. Может, за это–то он и любит спорт. Глядя на пробегающих мимо юношей и девушек, он отрабатывал рисунок. О, как хотелось ему несколькими штрихами добиться динамики движения! Движение и ритм, что может быть соблазнительнее для художника? В фигурах Наташи и её подруг было куда больше грации, чем в фигурках девушек, которые демонстрируют платья. Залюбовавшись Наташей, он забывал об альбоме. Гордость переполняла его сердце, когда тренер хвалил её за успехи. Но зато тренер и придирался к ней больше, чем к другим. Можно было закрыть глаза, но и тогда голос тренера напоминал о ней:

— Свободней, свободней, Ната! Спокойней толкайся, не дёргайся!

Потом несколько слов к другим, и снова:

— Собирай ноги, Ната! Собирай ноги!

Как будто, кроме Наташи, не было других конькобежцев.

Рюрик раскрыл глаза. Секундомер на груди тренера висел, как медаль. Забыв о нём, тренер кричал:

— Корпус–то мёртвый, Ната! Корпус–то мёртвый! Руки, ноги только работают, больше ничего!

Наташа скользила надо льдом грациозно и стремительно. И все, кроме тренера, были восхищены её полётом. Но, очевидно, и ему её бег казался полётом, потому что он сам называл её Горлинкой.

— Хорошо, Горлинка! Хорошо! Скоро будешь бегать, как Исакова! — но тут же спохватывался: — Носком на вираже толкаешься! — И уж совсем свирепо: — На ногу иди! На ногу иди, Ната! Коленку вперёд!

Зато после тренировки он хвалил:

— Молодец, Наташа, — и, обернувшись к своим воспитанникам, грозил шутливо: — Горлинка всех вас обгонит, только выйдем на каток, трепещите, мальчишки!

Его слова были пророческими: уже в конце ноября Наташа легко обгоняла всех девушек. На тренировках её приходилось ставить в пару с мальчишками. Мужское достоинство заставляло их любыми средствами избегать этого. Но тренер был неумолим. И тоже лишь мужское достоинство не позволяло им плакать, когда Наташа выходила победительницей в забеге. К середине зимы единственным её противником стал секундомер. Сама Маша Исакова, которая была быстра, как ветер, и у которой не было достойных соперников даже среди мужчин, просила тренера выпускать её в паре с этой девчонкой.

Вся зима состояла из сплошных Наташиных успехов. В областных соревнованиях она оказалась на голову выше всех подруг и обновила половину рекордов «Динамо», поставленных два года назад Исаковой.

Рюрику казалось, что он устал от её побед. Он благословлял весеннее солнце, растопившее лёд катка. Теперь все вечера они снова проводили вдвоём. Они прятались от дождей в чужих подворотнях. Они могли часами говорить о самых разных вещах. Наташа иногда брала его под руку и пела песенку:

На бульваре Гоголя облетают клёны,

Облака над городом целый день летят.