Задумчивость учителя удивляла Ванюшку. Чудак, даже французы говорят, что москвичи проиграли почётно. Та же «Пари суар» писала, что никогда ещё большинство зрителей не поддерживало так горячо ни одну иностранную команду. А утренние газеты прямо–таки курили фимиам московским футболистам. А Старостину всё мало. Даже обидно, с каким пренебрежением он отмахивается от газетных комплиментов; зато любое упоминание о тактике «Ресинга» перечитывает по нескольку раз. Ему, видите ли, необходимо осмыслить, почему так получилось, что сборная Москвы нападала чаще, половина её поля была свободной, а атаки французов каждый раз оказывались острее. И в беседе с Кемптоном, который согласился разобрать их игру, он дотошно интересовался лишь тактикой. Странно, что и Кемптон объяснил победу «Ресинга» более современной тактикой. Все разговоры о системе «дубль–ве», введённой англичанами, были для Ванюшки тёмным лесом. Больше по душе ему пришёлся отзыв спортивного обозревателя из газеты «Эксцельсиор»: «Москвичи подтвердили международный класс русского футбола. Счастье изменчиво. Вчера оно оказалось на стороне «Ресинга»… Правильно, каждый болельщик знает, что мяч — круглый…

В том, что счастье изменчиво, вскоре могли убедиться и сами французы: в Марселе, Лионе и Ницце их команды проиграли москвичам с крупным счётом… Ванюшка накупил газет с отчётами о матчах, чтобы подарить их своим друзьям и отослать Мишке, и сел в поезд «Париж — Негорелое» в самом великолепном настроении.

28

Педагогическое училище, в которое поступил Рюрик, готовило не только преподавателей рисования, но и физкультуры. И потому он не удивился, когда в первый же день увидел там Горлову, динамовскую конькобежку, которую называли второй Исаковой. Он ни разу не встречал её во время экзаменов и потому решил, что она уже перешла на второй курс. Её, кажется, звали Наташей. Это имя всегда казалось ему бесцветным, ему нравились лишь нежные и упругие, как струя ключевой воды, — Ольга, Людмила… И сама девушка раньше нисколько его не интересовала… И потому было странным, что при взгляде на неё оборвалось сердце. А когда она кивнула ему, как старому знакомому, он подумал счастливо и удивлённо: «Делайте со мной, что угодно, но я могу поклясться, что она улыбнулась мне».

А девушка, словно желая подтвердить, что он не ошибся, обернулась в дверях и улыбнулась ему ещё раз — доверчиво и открыто.

Войдя в аудиторию после звонка, он был как в лихорадке. Ребята наперебой предлагали ему место. Одни из них занимались с ним в студии при Дворце пионеров, с другими он познакомился на приёмных экзаменах. Всю первую лекцию он почти не слушал. Странно, что он не мог сказать, красива девушка или нет. Он помнил одно: она грациозна и смугла, как мулатка. Осталась ещё в памяти независимость девушки, с которой она кивнула ему головой.

Едва объявили перерыв, как он поспешно выскочил в коридор, чтобы убедиться, что он учится на физкультурном отделении. Все перемены он следил за ней издали — в коридоре, во дворе, на улице. Однако ночью, лёжа в постели, всё равно не смог её представить. Любая из девушек, с которыми он учился в школе, и даже любая из тех, которые сегодня были рядом с Наташей, припоминались во всех подробностях. Но сколько он ни думал о Наташе, он не мог припомнить ни её плечи, ни грудь, — он видел только её глаза, которые заставили оборваться его сердце.

На протяжении недели он ходил за ней, как тень, стараясь быть незамеченным. И всякий раз, встречаясь с ней взглядом, смущался и прятался за спины мальчишек. Он люто завидовал тем из них, которые запросто разговаривали с ней, и чувствовал, как ревность тяжело и опустошающе шевелится в его душе. Сам он ни за что не посмел бы разговаривать с ней — такой недосягаемой она казалась.

И потому седьмого сентября, когда он стоял в толпе первокурсников и угрюмо слушал, как они сговариваются вечером пойти в кино, Наташины слова застали его врасплох.

— А ты пойдёшь с нами? — спросила она, глядя на него лучистыми глазами.

Он почувствовал, как заливается краской, и пробормотал:

— Хорошо… Пойду…

Весь день Рюрик не мог понять, что с ним творится. То ему казалось, что он недостоин быть рядом с ней, и он решительно принимался за раскраску игрушек. То ему вдруг приходила мысль о мальчишках, которые так смело разговаривают с Наташей. Он отбрасывал кисть и долго рассматривал себя в зеркало. В конце концов он написал маме записку, что ушёл в кино, и, натянув пальто, выскочил на улицу.

Был непроницаемо чёрный осенний вечер. Соседский сад шелестел сухой листвой. Рюрик перемахнул через забор и воровато огляделся. Потом ощупью отыскал огорожённую кирпичами клумбу. Руки сразу же стали мокрыми от росы. Цветы, невидимые в темноте, пахли в вечернем воздухе дурманяще и горько. Особенно выделялся запах табака и резеды, он был пряным до тошноты. Рюрик не стал рвать их. Он выбирал крупные, тяжёлые цветы. Он знал, что при свете они окажутся багровыми.

Прижимая букет к груди, он на цыпочках выбрался на аллейку и, приглядевшись к немому дому, вышел на улицу через чужую калитку.