Читаем Буря полностью

Буря

Пускай пары гнилых болот и топей,Которые высасывает солнце,Падут на Просперо! Пусть он зачахнет!Я не могу не проклинать его,Хотя меня подслушать могут духи.Они меня не тронут без приказа;А скажет он – и тотчас же начнутМеня толкать, щипать, сбивать с дороги,Пугать и мучить всякой чертовщиной.Чуть что, их напускают на меня.Они то корчат рожи, как мартышки,[11]Стараясь укусить исподтишка;То, как ежи, колючими клубкамиМне на дороге норовят попасться,Чтоб я босые ноги занозил;То, как гадюки, жалят и шипят,Сводя меня с ума…

Входит Тринкуло.

Калибан

Ну вот! Опять!Опять наслал он духа… Будет мучитьЗа то, что долго дров я не несу.А если распластаться на земле?Он, может быть, меня и не заметит.

Тринкуло

Ни тебе деревца, ни тебе кусточка, чтобы укрыться даже от пустячного дождя, а тут надвигается новая буря. Ветер-то как завывает! Вон та черная туча, вон та тучища – ни дать ни взять огромный гнилой бурдюк, который, того и гляди, лопнет и выпустит из себя всю жижу. Если снова разразится такая же гроза, я уж не знаю, куда и голову приклонить! А если хлынет из этой тучи, то будет настоящий потоп… Это еще что? Человек или рыба? Мертвое или живое? Рыба! – воняет рыбой. Застарелый запах тухлой рыбы; что-то вроде соленой трески, и не первой свежести. Диковинная рыба! Будь я сейчас в Англии – а я там был однажды – да показывай я эту рыбу,[12] пусть даже на картинке, любой зевака отвалил бы мне серебряную монету за посмотрение. Там бы это чудище вывело меня в люди. Там всякое странное животное выводит кого-нибудь в люди. Те, кому жалко подать грош безногому калеке, охотно выложат в десять раз больше, чтобы поглазеть на мертвого индейца… Да у нее человечьи ноги! А плавники точь-в-точь как руки! Ей-богу, оно теплое! Нет, я ошибся! Отрекаюсь от своих слов. Никакая это не рыба. Это здешний островитянин, которого убило грозой.

Снова гремит гром.

Ай-ай-ай! Опять начинается гроза. Ничего не поделаешь – придется залезть под его лохмотья: больше деваться некуда. Каких странных сопостельников дает человеку нужда! Устроюсь тут, пока буря не выплеснет всех своих помоев.

Входит Стефано, с бутылкой в руках.

Стефано (поет)

Я больше в море не пойду,На берегу помру!

Ну и дрянная же песня, только на похоронах ее и петь. Одна только есть у меня отрада!

(Пьет.)

И юнга, и боцман, и шкипер, и я –Каждый гуляет с девчонкой,Но гордую Китти – совет мой, друзья, –Вы обходите сторонкой,Коль вы не хотитеУслышать от Китти:«Матросов – к чертям!»От нашего брата воротит свой нос;Мол, пахнет смолою и варом матрос.Но слышал вчера я от девки одной –Гуляет с гордячкой какой-то портной.С портняжкой не споря,Уходим мы в море,А Китти – к чертям!

Тоже дрянная песня. Но вот моя отрада.

(Пьет.)

Калибан

Не мучай меня! О-о-о!

Стефано

В чем дело? Может, у нас тут водятся черти? Может, думают нас разыграть, прикинувшись дикарями или индейцами? Как бы не так! Не для того я вышел сухим из воды, чтобы вы меня напугали своими четырьмя ногами. Как говорится, – не родилась еще четвероногая овца, чтобы напугать такого молодца. И это будут повторять до тех пор, пока Стефано дышит воздухом.

Калибан

Дух мучает меня! О-о-о!

Стефано

Это какое-нибудь здешнее четвероногое чудище. Не иначе как его трясет лихорадка. Но что за дьявольщина – откуда оно умеет говорить по-нашему? Уже ради одного этого стоит ему помочь. Если бы мне удалось вылечить его, да приручить, да вернуться с ним вместе в Неаполь – ни один император не отказался бы от такого подарка.