Читаем Бернадот полностью

Вопреки совету Талейрана и к вящему раздражению венского двора, Бернадот прихватил в Вену двух своих адъютантов — Вил- лата и Морэна, двух офицеров — Жерара и Туссэна, а также несколько поляков. Министр Талейран от этого не был в восторге, но перечить пока не стал. Потом он всё-таки уберёт некоторых из них и отзовёт их во Францию. Он хотел бы придать новому послу несколько опытных секретарей, но выбрать было не из кого — всех разогнали, уволили, гильотинировали, повесили, посадили в тюрьму или расстреляли. Пришлось назначить совсем молодых людей, не имевших дипломатического опыта работы: Эмиля Годэна отозвали из Турции, а Жана Батиста Фревилля — из Турина, из которых старшему было всего 25 лет. Э. Годэн, по мнению Хёйера, выполнял в Константинополе какую-то сомнительную роль и был личностью во всех отношениях подозрительной. В частности, он отличался ярко выраженными наклонностями интригана и, как утверждает шведский историк, сумел оказывать на посла влияние. В частности, он редактировал все отчёты и доклады Бернадота в Париж. Ж.-Б. Фревилль же, напротив, был человеком скромным и старался держаться в тени энергичного Годэна.

Размахивать дубинкой войны и нагонять страх на австрийцев профессиональному генералу труда не представляло. Хуже было с дипломатией, но и тут его выручала, правда не всегда, природная деликатность. Помогал также и посол в Берлине Кэлляр — один из опытных, тонких и гибких профессионалов, случайно уцелевших в ведомстве Талейрана ещё с дореволюционных времён. Кэлляр долго проработал на второстепенных должностях, хорошо знал свой мир, обладал здоровым скептицизмом, был терпелив, не горд и умел сдерживать свои эмоции. Бернадот, являвшийся в некотором смысле антиподом Кэлляру, должен был постоянно находиться с ним в контакте, консультироваться и согласовывать свои действия в Вене.

В Вене французского посла считали унтер-офицером, сделавшим удачную карьеру. Естественно, это ранило чувство его собственного достоинства. Благодаря заслугам на полях сражений, он считал себя равным другим и никаких зазрений совести по поводу своего происхождения не испытывал. «Он принадлежал к тем уверенным в победе натурам, — пишет Блумберг, — которые никогда не сомневаются в себе и которых ничто не может сбить с толку». Если ему понадобилось всего четыре года, для того чтобы сменить унтер-офицерские лычки на генеральские эполеты, то что может помешать стать ему вполне приличным послом? Его длинные в локонах волосы, небольшие чёрные бакенбарды, крупный орлиный нос, красивые выразительные глаза — два зеркала, отражающие его глубокую и чистую душу, — его плавно льющаяся речь, отмеченная лёгким южно-французским акцентом, гордая осанка, подчёркнутая покоящейся на эфесе шпаги рукой, трёхцветный плюмаж из перьев, украшающий его прекрасную голову, дерзко надвинутая на лоб овеянная порохом сражений шляпа, — всё в этом человеке говорило за то, чтобы он шёл только дорогой побед и успехов и пользовался всеобщей любовью и уважением.

Но инструкции, с которыми он прибыл в Вену, априори не могли понравиться ни одной принимавшей его стране, тем более такой стране, какой была Австрия, всё ещё считавшая себя столпом и опорой Европы. Инструкции, полученные от Талейрана, были вполне однозначны: посол Республики должен повсюду пытаться унижать достоинство Австрии и подчёркивать высокомерие и презрение к ней Директории. Бернадот, в нарушение дипломатического этикета, должен был повсюду требовать себе первого и самого почётного места, уступая лишь папскому нунцию, да и то лишь на то время, пока Республика не уничтожила всю мирскую власть папы. Во всех случаях он должен был добиваться обращения «гражданин», следить за тем, чтобы эмигранты не носили старые королевские ордена, запрещённые во Франции, и при каждом случае распространять пропагандистские сведения о положении в Республике.

Такое поведение обрекало миссию Бернадота на провал.