Читаем Авадон полностью

– А вот чего вы наверняка не проходили в школе, – продолжил вещать Меерс, – так это того, почему, или, что точнее, зачем Авернус совершил подвиг. В средние века существовала легенда о том, что на самом дне Бездны, посреди полного ничто, наполненного чудовищами и демонами, есть сказочный остров Авалон – место покоя, блаженства и отдохновения. Проще говоря, полная противоположность Авадону. Много позже инквизитор Алкуин объявил эту легенду ересью, упоминания об Авалоне вымарали из всех школьных учебников и исторических документов, но легенда выжила. В Авадоне даже сохранилась небольшая секта, члены которой верят, что Авернус все-таки нашел дорогу на Авалон, и что когда-нибудь он вернется из Бездны, неся с собой мир и благополучие...

– И Петерсен принадлежал к числу ее прихожан, – утвердительно сказал Лимек.

– Вы полагаете? – совершенно искренне удивился Меерс. – Что ж, очень даже может быть...

Доктор посторонился, пропуская бредущего на встречу старика с гривой седых волос и жутким псориазом на лице – первого встреченного ими пациента Азилума, а потом вывел Лимек на лестничную клетку. Вцепившись пухлыми пальчиками в перила, Меерс с заметным усилием начал подниматься. Разговаривать он при этом перестал, чтобы сберечь дыхание, но все равно к концу пролета совершенно выбился из сил. На лбу у него выступила испарина, Меерс начал дышать с присвистом, то и дело хватаясь за сердце, а, добравшись, наконец, до подоконника, первым делом сунул под язык пилюлю, привалился к стене и полминуты простоял совершенно неподвижно, с серым лицом в капельках холодного пота.

А ведь он глубокий старик, подумал Лимек равнодушно, наблюдая как дождь рисует замысловатые узоры на оконном стекле. И наверняка чем-то болен. Чем-то таким, что дает ему право плевать и на «Трискелион», и на канцлера Куртца, и на Ксавье с Валлендорфом. Он точно знает, сколько ему осталось, и это дает ему право плевать на все и на всех...

– Вы никогда не задумывались, господин Лимек, – сказал Меерс, когда на его щеках вновь проступил румянец, – что наш город на краю Бездны – прекрасная аллегория всей человеческой цивилизации? Ведь люди тем и отличаются от животных, что создали для себя целую систему запретов и табу, нарушение которых карается как обществом, так и совестью отдельно взятого индивида, воспитанного этим обществом. Именно эти запреты формируют из стада общество, и именно они заставляют каждого члена этого общества балансировать на грани безумия из-за конфликта между естественными, животными желаниями и моральными барьерами. Мы все живем на краю Бездны, ежеминутно заглядывая в нее и порой испытывая непреодолимое желание прыгнуть. И, что гораздо хуже, мы боимся, что Бездна накажет нас за наши желания. Ведь можно считать Шторм карой божьей, или консенсуальной галлюцинацией, или проявлением коллективного бессознательного, или просто бредом взбудораженной совести – это абсолютно неважно, потому что Шторм оставляет нас наедине с нашими грехами, и наказание всегда неотвратимо. Каждый человек, воспитанный в системе моральных запретов – палач самому себе.

– А при чем тут Петерсен? – не выдержал Лимек, но Меерс его проигнорировал.

– В нас с детства вбивали две простые и взаимодополняющие истины. Во-первых, не бывает наказания без греха. Во-вторых, наказание неизбежно. Забавный силлогизм, не правда ли? Ведь из него следует, что и грех неизбежен! Постоянно ожидая кары за грех, будь то смерть и последующий адский огонь, или очередной Шторм, который вывернет твою душу наизнанку и вытрет об нее ноги, человек автоматически становится грешен. Зачем жить праведно, если наказание неизбежно? Да, можно не совершать греховных и аморальных поступков, но нельзя их не желать – нельзя избавиться от своего животного начала, от своего Ид... А желать – так же наказуемо, как делать. Неизбежно...

– Может, хватит фрейдизма на сегодня? – уже совершенно по-хамски заявил сыщик. – Какое отношение вся эта бредятина имеет к Петерсену и трискелям?

Меерс хихикнул.

– Самое непосредственное, мой эрудированный, но невоспитанный друг! Самое что ни на есть непосредственное... Видите ли, господин Лимек, Персиваль с детства верил в Авалон. В место, где нет даже понятия наказания, потому что нет понятия греха! В утерянный рай человечества... И он был не одинок в своей вере.

Доктор замолчал и промокнул лоб платком, после чего продолжил.