Читаем Анна Герман полностью

Анне пришлось начинать второе отделение. Она отчетливо видела со сцены лица зрителей - веселые, доброжелательные, по-видимому, ожидающие от нее еще какого-нибудь "чуда-юда" вроде "Истамбула". И на какое-то мгновение Аня пожалела, что не споет сейчас какую-нибудь сверхмодную вещь, не будет нарочито коверкать русский и тем самым обманет ожидания многих... Но вот Ежи Мильян взмахнул дирижерской палочкой - и оркестр заиграл, а через несколько секунд вступила Анна. Она пела и одновременно старалась рассмотреть лица зрителей: ведь, наверное, совсем скоро на них появятся огорчение, разочарование, безразличие. Но зрители по-прежнему смотрели доброжелательно и, как показалось Анне, даже с интересом... Ей аплодировали долго. Меньше, конечно, чем Гнятковскому или Котербской, но все равно мощно и громко.

Самое удивительное произошло после "Эвридик" - зал взорвался, охваченный единым страстным порывом. Раздались крики "браво!" На сцену сыпались цветы, музыканты недоуменно переглядывались: "Такой успех? Вряд ли "Эвридики" здесь известны. А может быть, в Москву транслировали фестиваль из Ополе? Сомнительно..." На бис Анна пела окрыленная. Ей казалось, что в зале - давно знакомые и дорогие люди, которые пришли на встречу с ней спустя долгие годы... Вот сейчас она споет, а потом начнутся расспросы про житье-бытье, про маму и бабушку и как там было в Польше все эти годы. Ей пришлось спеть еще два раза "Эвридики" и одну итальянскую песню. А зал бушевал до тех пор, пока зрители не поняли, что певица действительно устала и больше выступать не в состоянии.

На следующий день она встала рано, посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась счастливой, беспечной улыбкой, вспомнила вчерашний концерт, поздравления товарищей, восторженные крики зрителей, провожавших ее до автобуса, какого-то советского журналиста, пытавшегося общаться с ней по-польски, смешно выговаривавшего польские и украинские слова.

"А я почему-то отвечала ему по-польски. Еще ни разу тут, в Москве, не сказала ни слова по-русски. Прямо комплекс какой-то...".

Через полчаса она обратилась к таксисту, скучавшему в длинной колонне светло-зеленых новеньких "Волг":

- Пожалуйста, отвезите меня на старый Арбат. - Сказала и уловила, что говорит по-русски, как иностранка, с заметным акцентом - "эл" звучит немного твердо.

- В два счета доставим, - заулыбался таксист. - А я вас сразу узнал: был вчера на вашем концерте. Здорово поете, только жалко, что не по-нашему... Рассказывали бы, что ли, о чем песня. Вы русский, я вижу, знаете...

- Знаю, - улыбнулась Аня, откинувшись на заднее сиденье и стараясь в зеркало разглядеть молодое лицо водителя.

- Вам на Арбат как, по адресу или просто так? - поинтересовался он, сворачивая на набережную.

- Просто так, - ответила Анна. - Я никогда не видела старого Арбата, но много о нем читала...

- Тогда поехали, покажу вам Москву, - весело предложил шофер. - Вы о деньгах не беспокойтесь. Будем считать - это мой вклад в дело нерушимой дружбы.

Они кружили по центру, и Анна всматривалась в незнакомые очертания московских улиц и площадей. Это была "экскурсия чувств" - желание в одиночестве прикоснуться к тому, что она сама считала святыней...

Второй концерт прошел с тем же успехом, что и первый. Анна сделала вывод из пожелания таксиста и попыталась перевести содержание песен на русский. Перевод получился каким-то примитивным и маловыразительным, исчезла поэтичность и романтическое обаяние оригинала. Она не решилась произнести содержание песен по-русски. Да и, кроме того, она не могла избавиться от ощущения, что люди, сидящие в зале, прекрасно понимают ее. И вообще - нужен ли песне перевод, когда существует музыкальный драматизм, ярко выраженная эмоциональность, настроение, наконец? В этот вечер концерт записывали для радиопередачи. Потом их попросили задержаться и коротко рассказать о себе перед микрофоном. За кулисами и польские артисты, и работники Госконцерта, и рабочие сцены - все почему-то нежно обращались к ней: "Анечка". Анечкой стали сразу же называть ее и работники радио.

- Я тоже Анна, - представилась ей высокая блондинка с волевым лицом и умными, проницательными глазами. Она ласково смотрела на Анну, и по тому, как произнесла эти слова, видно было, что смущалась и эта фраза далась ей нелегко.

- Вы по-русски хорошо понимаете? - спросила она.

- Хорошо, - ответила Анна.

- Вот и отлично. Я редактор студии грамзаписи "Мелодия" Анна Качалина, я была на двух ваших концертах, и у нас к вам есть предложение...