Жигарев Александр

Анна Герман

Александр Жигарев

Анна Герман

Анну Герман часто спрашивали: "Откуда вы так хорошо знаете русский язык? Вы говорите почти без акцента, а поете даже более "по-русски", чем иные из наших соотечественников".

Обычно она отшучивалась. Но иногда глаза ее становились мечтательно-грустными, и она отвечала более конкретно: "А как же может быть иначе? Я родилась в Советском Союзе, там прошло мое детство. Мой родной язык - русский".

Каким образом далекие предки Анны Герман, переселенцы из Голландии, в середине XVII очутились в России? Отправились ли они на восток в поисках счастья или были вынуждены оставить родные места по каким-либо другим причинам? Прапрадед Анны по отцовской линии, лет сорок проживший на хуторе, на юге Украины, отправился в предальний путь, в Среднюю Азию, где и поселился навсегда. Там, в маленьком городке Ургенче, познакомились, а спустя несколько месяцев поженились бухгалтер мукомольного завода Евгений Герман и учительница начальной школы Ирма Сименс.

Шел 1935 год. Кем станет их ребенок, как сложится его судьба, будет ли он здоров и счастлив? Об этом часто шептались по ночам готовящиеся стать родителями молодожены. Их первенец - девочка - не доставляла родителям особых хлопот. Анна росла спокойным ребенком, плакала редко, первое свое "ма" произнесла в восемь месяцев, а через три недели сделала самостоятельный шажок. Спустя год в семье появился и второй ребенок - Игорь, болезненный и капризный. "Ну что ты опять хнычешь? - корила малыша измученная мать. - Брал бы пример с сестренки! Она девочка, а видишь, какая умница - тихая, послушная".

Отца Аня почти не помнила: ей было два с половиной года, когда он исчез из ее жизни навсегда. Евгения Германа арестовали по ложному доносу в 1938 году. Все попытки доказать его невиновность в то время оказались безуспешными. В 1956 году справедливость восторжествовала: он был полностью реабилитирован и с него были сняты все обвинения.

Беда никогда не приходит одна. Тяжело заболел Игорь. Врачи беспомощно разводили руками... У одинокой детской могилки на городском кладбище в Ургенче стояли, прижавшись друг к другу, три скорбные фигурки - мать, бабушка и мало что понимающая в лавине обрушившихся на семью несчастий трехлетняя девочка.

Но детство остается детством. Оно ворвалось в тревожный, окрашенный печалью мир Анн языковым многоголосием ургенчской детворы, задорными песнями идущих на учения красноармейцев, за которыми бежали ее сверстники босоногие, восторженные мальчишки и девчонки. Ворвалось стремительно мчавшимся на коне по киноэкрану Чапаевым - в бурке и с саблей наголо. Под треск кинопроектора и ликование мальчишек он бесстрашно громил белых по всему фронту.

...Укутанная в бабушкин платок, Аня вместе с матерью едет в продуваемом всеми ветрами вагоне куда-то на Север в надежде хоть на несколько минут увидеть отца. Бесконечные пересадки и ожидания в пути. Глоток горячего чая на перроне. Обрывки разговоров с хлебосольными попутчиками, разделившими с ними домашнюю колбасу и пироги.

Бесконечные хождения по инстанциям. Отчаяние матери. И врезавшиеся в детское сознание слова: "Нет, нельзя", "Не положено", "Не значится". Дорога домой, безмятежный сон на руках окаменевшей от горя Ирмы, уставившейся в пустоту.

xxx

Война! Она совершенно изменила ритм жизни Ургенча. Обрушившиеся на всю страну испытания объединили и породнили людей, заставили их думать об одном, ждать известий с далеких полей сражений, делиться новостями, вместе радоваться и вместе горевать. Аня видела, как провожают на фронт мужчин, видела, как горько плачут женщины, пытаясь успеть еще хоть раз обнять близких...

С запада в город шли и шли поезда с эвакуированными - из Москвы, Ленинграда, Киева, Львова. Людей принимали как родных, теснились, селили в свои и так не слишком просторные квартиры и домики, делились с ними последним.

Дети - и местные и приезжие - быстро знакомились, хвастались друг перед другом не только увиденным за долгое время странствий по стране, но и сочиненными подвигами во время своих воображаемых сражений с фашистами. Восторженно смотрела Аня на ребят чуточку постарше себя, на тех, которым довелось строчить из пулемета по убегающим гитлеровцам, швырять гранаты в бронированные "тигры" и даже брать в плен немецких генералов! Правда, иногда хвастунам звонко кричали из "публики": "Ну, ты, ври, да знай меру!"

- А ты что, не веришь? - мрачнел рассказчик, собираясь как самый яркий аргумент в споре пустить в ход кулаки.

Аня истово верила каждому слову. Она просто не понимала, как можно говорить неправду, как можно обманывать даже "просто так", бескорыстно. Она завороженно слушала рассказы "героев", и ее лицо и глаза отражали то испуг, то гнев, то обиду, то сострадание.