«Что еще я могу сказать о нашей работе с Мишей? Он до конца дней сохранил свежесть и остроту чувств, не заржавел. Поразительно: здоровье не уберег, а артиста в себе сохранил».

Вот, наверное, и разгадка «потаенного мальчика». Здоровье истратил, но талант актера в себе нисколько не износил, оправдался перед Создателем в лучшем виде. Хоть и не специально, само так вышло, просто призвание оказалось в нем сильнее всего, не зря на призвание он надеялся всю жизнь больше, чем на собственное скромное «я».

Сохранив этого актера внутри, он сберег себя настоящего, последнего себя.

Вася

«Московский гость»

Время от времени в подмосковном Домодедове, недалеко от железнодорожной станции, возле одного из неприметных домов на улице Школьной останавливалось такси — большая роскошь в 1960-е годы. Из такси выходил высокий крепкий мужчина и быстро, смущаясь, скрывался за калиткой…

«Отдохни где-нибудь, — сказал Губошлеп, наливая в два фужера. — Отдохни, дружок, — хоть к Кольке Королю, хоть к Ваньке Самыкину, у него уголок хороший». Это фрагмент из «Калины красной», совет Егору Прокудину проветриться после тюрьмы. У Вани Самыкина, совершенно реального персонажа, уголок и впрямь был хорош, и Василий Шукшин, для хозяев просто Вася, туда часто наведывался. Ивана и его жену Ларису он любил как людей простых и хороших — о таких всю жизнь писал, — и как давних друзей, почти родственников, которые знали его с тех еще пор, когда он раздумывал, кем станет.

В литературе о Шукшине нет ни слова о многолетних поездках Василия Макаровича в Домодедово, и в воспоминаниях о его армейских годах не найти Вани Самыкина, там есть только Вася Ермилов, их «третий друг» и прообраз Пашки Колокольникова из кинофильма «Живет такой парень». Я понимаю, почему домодедовская страница шукшинской жизни почти нигде не отражена, но об этом позже. Главное, что он был склонен к таким побегам. Например, однажды съемочная группа, сбившаяся с ног в поисках Шукшина, обнаружила его за тысячи километров, в родном доме в Сростках, а до того он сам себя обнаружил в городе Орджоникидзе, куда, приняв на грудь, прилетел вместо Алтая. И его выпивки являлись не чем иным, как попытками удрать из привычной реальности. Потратив на завоевание профессии и Москвы уйму сил и времени, он почему-то при первой же возможности хоть ненадолго, но бросал все это, давшееся кровавым поˊтом.

…Домодедово в те годы являло приезжему почти сплошь частные дома с редкими вкраплениями желтых двухэтажек, построенных пленными немцами, и красных кирпичных «хрущевок». Были здесь тогда и мифическая «Сварбаза», и убогие магазинчики с крупой, сахаром и мылом, и редкие тарахтящие автобусы. Мужчины в костюмах и женщины в платьях от «своих» портних шли на станцию к поезду, которым каждый день ездили на работу в Москву, по выходным — туда же в театры и магазины, а вечером при свете редких фонарей пешком возвращались на свои улицы — Советскую, Центральную, Школьную. Весной и осенью по улицам разливалась непролазная грязь, зимой снег заваливал заборы. Летом городок буйно зарастал — вываливающимися на улицы садами, глухими кустами, ивами, полынью, ромашкой, цикорием, хмелем, дурманом. Красота и дикость царили неописуемые, и глушила все настоящая трава забвения. И вообще не город был и не деревня — так, промежуток, где и человек мог с себя кое-какие условности сбросить. В деревне пальцем затычут, а тут с кого спрос? Все равно что с домодедушки, то есть домового.

Вот таким домодедушкой и появлялся в этом городе Шукшин, поначалу будучи еще никем и ничем, демобилизовавшимся морячком, посылавшим свои рассказы в московские редакции, потом известным актером, режиссером и писателем, приезжавшим инкогнито, так что о высоком госте соседи-то узнавали редко. Да и что там видно из-за разросшихся яблонь и лопухов в человеческий рост?..

«Галифе в сапогах»

«Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно, — начинает Шукшин свой рассказ „Горе“. — Особенно почему-то ночами. Луна светит, тихо… Неспокойно на душе, томительно. И думается в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко. Это даже — не думается, что-то другое: чудится, ждется, что ли… Сердце замирает от необъяснимой, тайной радости». Наверное, так же лежал он летними ночами в комнатке или на террасе самыкинского дома. Был тогда молод, дерзок и бездомен.