Новых друзей почти не заводил, дружа с теми, с кем сошелся в юности. Хотя с Анатолием Солоницыным, с которым снимался у Панфилова и Тарковского, был душевно очень близок, просто даже влюблен в него как в человека. Страшно переживал, когда тот тяжело, неизлечимо заболел, и постоянно говорил, где бы найти лекарство от его болезни.

Но кто-то из друзей Кононова, рассказывая о нем, заметил, что и с ними он редко бывал таким, каким представал в ролях. Получается, дарил своим героям себя, они говорили от его имени, по сути, он стал ими. Почувствовав еще в детстве, что спрятать свое нутро не удастся, Кононов и не старался. Он поступил по-другому.

Как известно, все, что рядом, что под рукой, оказывается потаенным, потому мало кто догадается, где сокровище спрятано. А что было у Кононова такого, чтобы и на виду «лежало» — и надежно сохраняло? Правильно, его актерство. Он будто намекал: кино — всего лишь игра, товарищи! Не подумайте, что это я. Гениальный ход вечного и мудрого ребенка. Хитрость «деревенского мужичка с прищуром», которую не всегда распознавали даже знакомые, говорившие о «закрытости» Миши. Думали, что самое важное он утаил, унес с собой. А он оставил всего себя.

В стороне

Со временем киногерои стали его жизнью. Он весь сказался в них. А остальное… Да, уходивший в книги, когда становилось совсем больно. Да, хлопотун о своем маленьком семействе — жена и собака Дуня, помесь лайки и дворняги, напоминавшая лисицу («Им было хорошо втроем», — улыбалась Романова). Да, в последние годы хозяйственный мужичок, самозабвенно занимавшийся огородом, поросенком или лопнувшим котлом для нагрева воды. Настоящий, лучший он оставался только с женой, немногими друзьями — и со зрителем.

Но кинематограф Кононова, шестидесятнический — герои-романтики, мечтатели, у которых часто за внешним простодушием скрывается мир со своими бурями и мерцанием звезд, мир сложный и в то же время стремящийся к простоте, — рухнул. Кононов понимал, что таких персонажей, какие у него были, ему больше не предложат, а играть чужих не хотел. Меньше снимать его стали уже в 1980-х годах, а в 1990-х он поработал всего в нескольких фильмах — у Андрея Кончаловского в «Курочке Рябе», у Виталия Мельникова в «Царской охоте» и «Царевиче Алексее». Предпочитал заниматься чем угодно — коммерцией, продвижением каких-то проектов, хотя неудачно — лишь бы в профессии не существовать «просто так». Никакого снобизма и высокомерия в его отказах от ролей не было — какой снобизм, если порой подступала нищета?

В то время они с женой перебрались за город и поселились в подмосковном коттедже, решив жить, как говорится, в стороне и в людях. Поначалу Михаил Иванович почувствовал себя счастливым на воле, посреди природы. Друзьям показывал свои владения, смущая прожженных городских жителей умилением цветочками и яблонькой. Деревня выручала. Вот супруги брались откармливать поросенка, которого потом не могли сдать на мясо — холили, лелеяли, привязывались, воспринимая почти как члена семьи — и отдавали на племя. А вот верная Наташа в метель стояла на Волоколамском шоссе, продавая капусту с собственного огорода, чтобы их небольшая семья могла выжить.

Кононов обрядился в тулуп, валенки, ушанку, стал этаким дедом Щукарем, книги читал только о сельской жизни: Галина Романова рассказывала, что он еще до переезда из Москвы много думал о деревне — вот они, отсветы детского счастья— любил произведения Виктора Астафьева (с тех пор, как снялся в фильме «Мать и сын», сделанном по его рассказу одним дипломником, а потом и в «Таежной повести» тоже по астафьевской прозе) и на советы почитать кого-нибудь из зарубежных классиков отнекивался. Вечно нагружал себя заботами об односельчанах и до того слился с местным людом, что тот перестал воспринимать его как известного актера. Но закрылся в свою скорлупу: вот Наташа, вот дом, своя рубашка ближе к телу — и вся философия Кононова заключалась внутри того круга, который он сам для себя очертил. Жили замкнуто: сами по себе, и ничего другого не надо. Это была, по словам Романовой, не приземленность, а какая-то ожесточенность.

Кроме того, чтобы купить коттедж, Михаил Иванович с Натальей продали не только домик в другой деревне, но и московскую квартиру. И, обретя одну почву под ногами, Кононов оказался почти отрезан от другой — столичной, с кино и театром, с актерской средой, как бы он ее ни избегал.

Наверное, тогда перед ним впервые встала та реальная повседневность, о которой говорят «жизнь как она есть», которой у него, с юношеских лет ушедшего в искусство, давно не было. Он как-то сжался, ссутулился, словно желая сократить себя в пространстве до минимума, вместо летящей походки на сантиметр от земли появились невидимые гири на больных ногах. Без ролей, без атмосферы творчества, без привычного способа самовыражения Кононов растерялся, хотя старался не показывать виду.

В тот момент в его жизни и появилась Маргарита.

Обрыв