Читаем 1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб полностью

Это был самый острый и опасный момент из тех, которые человечество пережило после Второй мировой войны. А последствия могли быть куда более разрушительными, чем во Вторую мировую. Аллисон и Зеликов замечают: «Тринадцать дней США и СССР стояли лицом к лицу, и у каждой из этих стран была возможность взаимно уничтожить друг друга. Главы обоих правительств понимали, что война между их государствами могла быстро привести к применению обеими державами термоядерного оружия, что убило бы миллионы людей. Мы можем только смутно представить как военный конфликт на Кубе мог бы изменить ход мировой истории»[1726].

Но это был и переломный момент в истории послевоенной биполярной конфронтации, заставивший лидеров сверхдержав снизить накал противостояния, чтобы не доводить его до критической черты.

Очень любопытную оценку дал такой активный участник событий, как Анастас Иванович Микоян: «Чистой авантюрой Хрущева был Карибский ракетный кризис в 1962 г., который закончился, как ни странно, очень удачно… Даже получился некоторый выигрыш для советско-американских отношений в целом. Стало ясно, что продолжение конфронтации сулит большие опасности. Можно было развить этот сдвиг в мышлении и идти к разрядке»[1727].

Бурлацкий также полагал, что «результаты этого очень плохого дела оказались неожиданно во многих отношениях хорошими. Удалось добиться от Соединенных Штатов гарантий ненападения на Кубу, а также согласия на демонтаж и ликвидацию американской базы в Турции. Но что еще важней – удалось добиться огромного психологического перелома в сознании американского руководства. Как и Хрущев, Кеннеди пережил глубокое потрясение, почувствовав реальное дыхание ядерной войны. Оба они поняли, что ракетно-ядерное состязание не может рассматриваться как силовая политическая игра. За этой игрой стоит смерть, и на этот раз смерть не для одного человека или для одного народа, а для всего человечества. Испытанный обоими лидерами страх был чрезвычайно благодетелен. Великое предостережение древних – помни о смерти! – обрело новое апокалипсическое звучание: помни о судном дне всего человечества!»[1728]

Сергей Хрущев утверждал: «История любит парадоксы. Признание американцами наступившего паритета – в первую очередь заслуга американской прессы. Две недели нагнетания страха, ожидание наступления с минуты на минуту атомного апокалипсиса, драматические подробности, расписывающие смертельную мощь “кубинских” ракет, навсегда врезались в историческую память американской нации.

Возможность и целесообразность нанесения Советскому Союзу превентивного ядерного удара, за это периодически ратовали наиболее ретивые американские генералы, в первую очередь командующий стратегической авиацией США Люсиус Лемэй, больше не рассматривались никогда»[1729].

Генерал Есин обращал внимание на значимость фактора «паритет страха»: «Впервые за всю историю оказавшись в положении “равной опасности” с СССР, Соединенные Штаты пришли к выводу, что огромный ракетно-ядерный потенциал, в принципе обеспечивающий разгром любой страны, не может защитить свой народ. В случае обмена ядерными ударами с Советским Союзом эксперты прогнозировали людские потери США в 80 млн человек. Оценив возможный ущерб как “неприемлемый”, американское руководство отказалось от варианта силового разрешения противоречий. В результате сложился “паритет страха”, при котором ни одна из сторон не сочла себя вправе рассчитывать на победу в возможной ракетно-ядерной войне, а это уже один из элементов военно-стратегического паритета. Таким образом, Ракетные войска стратегического назначения в ходе Карибского кризиса выполнили основное свое предназначение – стали главным сдерживающим фактором, который удержал США от агрессии против Кубы»[1730]. Идея «взаимного гарантированного уничтожения» в ходе ядерного конфликта плотно впечаталась в сознание нашего и американского руководства.

Джон Гэддис образно утверждал: «Кубинский ракетный кризис в широком смысле выполнил ту же функцию, что и ослепленные и обожженные птицы перед глазами американских и советских наблюдателей за испытаниями термоядерной бомбы десятилетием ранее. Он убедил всех, кто был в него вовлечен, за возможным исключением Кастро, … что разработанные обеими сторонами в годы холодной войны вооружения представляет большую угрозу для обеих сторон, чем Соединенные Штаты и Советский Союз представляли друг для друга. Эта невероятная серия событий, повсеместно признанная сейчас как наибольшее приближение к Третьей мировой войне во второй половине ХХ века, продемонстрировала образ будущего, которого никто не хотел: конфликт, выходящий за рамки ограничений, разума и не оставляющий шанса на выживание»[1731].

«Бросая ретроспективный взгляд, можно сказать: этот кризис подтвердил, что же являлось главным переломным этапом в холодной войне. Обе страны глянули вниз с края ядерной пропасти и стали двигаться назад, к разрядке»[1732], – справедливо полагают Аллисон и Зеликов.