Читаем 1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб полностью

Алан Бринкли напишет в биографии Кеннеди: «Что делает эту речь особо значительной – и почему сегодня она вспоминается ярче, чем воспринималась в 1963 году – так это то, что в ней он отказался от обычных нападок на коммунизм и на Советский Союз. Кеннеди наметил пути создания мира, в котором с учетом реалий атомного века опасность возникновения войны либо значительно уменьшится, либо вообще исчезнет. И хотя речь не вызвала значительного общественного резонанса, она внесла существенный вклад в возобновление процесса переговоров по запрещению ядерных испытаний между Америкой и Кремлем – и что еще более важно, существенный вклад в сохранение мира во всем мире»[1665].

В Москве выступление Кеннеди вызвало прилив энтузиазма. «Не только в США, но и за рубежом общественное мнение расценило речь президента как смелый шаг и своеобразный вызов этому военно-промышленному чудовищу, которое в период Карибского кризиса заставило даже самого политически флегматичного американского обывателя несколько по-новому подойти к оценке международной обстановки и отношений с Советским Союзом, стряхнуть с себя в какой-то степени стереотипы холодной войны»[1666], – утверждал Громыко. Хрущев назвал эту речь Кеннеди «лучшей американской речью со времен Рузвельта». Впервые за многие годы текст выступления американского президента был целиком напечатан в советских газетах.

Трояновский и другие помощники советовали Хрущеву ответить любезностью на любезность. 20 июня в Женеве было подписано соглашение об установлении специальной линии связи между Кремлем и Белым домом, которую часто называли «горячей линией»[1667]. Добрынин писал: «Предусматривалось установление проводного телеграфного канала круглосуточного действия между столицами обеих стран по трассе Москва-Хельсинки-Стокгольм-Копенгаген-Лондон-Вашингтон, который должен был использоваться для передачи взаимных срочных сообщений. Одновременно устанавливался радиотелеграфный канал круглосуточного действия, организованный на трассе Москва-Танжер-Вашингтон, который должен был использоваться для служебной связи и координации эксплуатационной деятельности между конечными пунктами. Впоследствии была проведена вторая линия проводной связи, после того как финский фермер, вспахивая на тракторе свой участок земли, перерезал нечаянно первый и единственный проводной канал, что вызвало смятение в Москве и Вашингтоне. В конечном счете была установлена космическая радиотелефонная связь»[1668].

В официальном Вашингтоне, где по-прежнему гуляли ветра холодной войны, выступление Кеннеди в Американском университете вызвало куда меньший энтузиазм, чем в Москве. «Идя на большой риск, Кеннеди отвергал основы системы холодной войны, – подчеркивал Джеймс Дуглас. – … Для Пентагона и ЦРУ высказывания президента о мире в Американском университете, казалось, сделали его сообщником врага»[1669].

В прозвучавшей вскоре речи в Западном Берлине Кеннеди как бы пытался реабилитировать себя в глазах собственного истеблишмента. Короткая речь у Берлинской стены привела толпу в полный экстаз. Президент, в частности, заявил:

– Есть такие, которые говорят, что коммунизм – это волна из будущего. Есть такие, которые говорят, что мы можем работать с коммунистами в Европе и везде. Находятся даже такие, их мало, кто говорит, что коммунизм – это зло, но он дает нам возможность экономического прогресса.

Опровергнув такие рассуждения как бессмыслицу, Кеннеди воскликнул:

– Пусть они приедут в Берлин. Свобода неделима, и когда один человек в рабстве – все несвободны. Когда все будут свободны, мы сможем увидеть тот день, когда этот город объединится. И этот город, и эта страна, и великий континент Европа объединятся на мирной и полной надежд Земле. Все свободные люди, где бы они ни жили – сейчас граждане Берлина, и поэтому, как свободный человек, я горжусь словами “Ich bin ein Berliner”». Я – берлинец.

Бринкли полагал: «Берлинская речь стала триумфом политической риторики, ярким контрастом сдержанному стилю призыва к сохранению мира в Американском университете, который прозвучал всего двумя неделями раньше. В ней он забыл о миролюбии, демонстрируя аудитории поражения Востока и победы Запада»[1670].

Эта риторика, однако, не помешала переговорам по договору о запрещении ядерных испытаний в трех средах. С американской стороны их вели многоопытный Уильям Аверелл Гарриман, посол в Москве еще в военные годы. В апреле Хрущев показался Гарриману «старше своих лет, вялым, уставшим». В июле он внешне приободрился. Однако Гарриман обратил внимание, на то, как зло тот отзывался о военных руководителях собственной страны, именуя их «умниками», которые «на службе только и умеют, что сорить деньгами, а выйдя в отставку, все как один пишут мемуары». Причем эти замечания Хрущев даже делал в присутствии самих маршалов.