Берен, чувствуя некоторую вину за некрасивые поступки волка и польщенный вниманием Тингола, согласился. Прихватив с собой верного Хуана и еще кой-кого по мелочам, они двинулись на охоту.

Волка выследили легко – он пытался утолить жажду у водопада, но сильмариль в брюхе Кархарота пылал, и вода, которую он пил, вырывалась изо всех отверстий клубами пара. Легенды рассказывают, что «При их приближении волк бросился в атаку, и заполз в заросли, затаившись там». Такой способ бросания в атаку был внове даже для опытного вояки Берена, и, поговорив с Тинголом, он просто выставил вокруг охрану. Верный же Хуан покинул охотников, за что Тингол про себя назвал его собакой. А тени в лесу удлиннялись – верный признак того, что вот-вот, сейчас, все и начнется. И началось. Кархарот прыгнул из зарослей, ударил Берена в грудь и примерился отъесть следующую руку. Но из тех же зарослей выскочил Хуан, и, возбужденно сказав, что «Соло ля люча, нос хара либрес, твою мать!», бросился на волка.

Пока Хуан и Кархарот занимались своими делами, Тингол занимался своими. Сидел Тингол рядом с Береном, который вдруг стал ему родным и близким, и оплакивал неизбежную смерть друга. Даже когда звери догрызли друг друга окончательно (счет оказался один-один в пользу светлого дела), и из брюха волка был извлечен сильмариль, и то не утешился Тингол, и лишь когда Берен окончательно помер, эльфийский король начал успокаиваться. Но не тут-то было. Лютиен снова подложила папе свинью – ее дух отправился к Мандосу, и пригрозила она, что будет петь для него до скончания времен, или пока Берена не вернут на этот свет. Разбираться пришлось долго, дело дошло до Манве, который, как всегда, принялся вычислять, а что же думает об этом Илюватор. Но песня Лютиен долетала и до Манве, и, в конце концов, он сдался – Берену было разрешено вернуться в этот мир, но с твердым условием, что когда ему снова придется помирать, Лютиен помрет вместе с ним тоже, и петь при этом не будет.

Они вернулись сначала в Дориат, где Берену была организована еще одна порция спецлечения, а потом, во избежание новых приступов дружелюбия короля Тингола, удалились на уединенный остров, и не было больше в песнях новой информации о жизни Берена и Лютиен.

Битва Нирнает Арноеинад

В те дни по Белерианду только и разговоров шло, что про подвиги Берена. Слушая их, наш старый знакомый Маэдрос то и дело поглядывал на обрубок своей руки, размышляя, что если уж человек однорукий Моргота обыграл, то однорукий эльф и вовсе победит гада, так сказать, одной левой. И был создан «союз Маэдроса», который назвали так потому, что поначалу он, собственно, из одного Маэдроса и состоял. Занявшиеся, наконец, долгожданными междусобойчиками эльфы для порядка выделили союзу совсем немного бойцов, так что основной ударной силой у Маэдроса вдруг оказались люди и гномы. Только давний приятель Маэдроса Фингон Фингольфинович решился пойти на битву, да засидевшийся в Гондолине Тургон в последний момент воспылал боевым духом, и тоже выдвинул войско.

Армии долго маневрировали, строились, перестраивались и снова строились по новой. А когда все было готово, Фингон воскликнул:

– День настал! Смотрите все, день настал, а ночь проходит, – и хотя факт наступления дня ни для кого секретом не был, но тем не менее войска пришли в возбуждение, и начали битву задолго до того, как армия врага приблизилась. Моргот задрожал на своем троне, и планы его едва не оказались нарушенными, но потом все пришло в норму. Эльфы и их союзники проявляли чудеса доблести/героизма, орки гибли десятками тысяч, предатели изничтожались под корень, но при этом побеждали все-таки морготовцы. Даже выдающийся успех гномьего короля Азгала, бросившегося с гранатой под танк… то есть, пардон, с ножом под дракона, не смог повлиять на исход битвы – она была проиграна. Умный Тургон вновь сумел скрыться в своем Гондолине, пока остатки людей во главе с Хурином прикрывали его отход – Хурин сам решился на этот благородный поступок, зная, что в Гондолин его все одно не пустят, и считая, что лучше погибнуть геройским способом, чем каким-нибудь иначе. Но получилось по-другому. На шестой день немногие уцелевшие закрепились на обрывистом берегу реки и решили, что тут можно продержаться хоть месяц. Но орки на глазах у изумленной публики устроили между собой массовую резню, польза от которой оказалась двоякой: во-первых – выявились наиболее сильные, а во-вторых – из трупов слабых была наведена переправа, и случилось так, что от всего отряда остался один Хурин. Тем не менее, он исправно махал мечом, выкрикивая новую истину, которая озарила его незадолго до этого: