– Где? Где я это видела?

Вспомнить, вспомнить скорей!

– Варя, милая, – слышу я ласковый голос, – отчего ты молчишь?

вдруг запели Надя и Ленц.

Я сразу вспомнила!

Второй акт Фауста! Да, да – декорация сада – Надя и Ленц – Фауст и Маргарита.

А он? а я? – Марта и Мефистофель.

Мефистофель, объясняющийся в любви Марте, чтобы отвлечь ее внимание и дать возможность тем двум спеть свой любовный дуэт!

говорит Мефистофель, подмигнув публике.

Какой-то панический ужас напал на меня – я круто повернулась и бросилась бежать к дому.

– Варя, Варвара Михайловна! – услышала я за собою голос, – умоляю вас, одну минуту…

Но я не останавливалась – я бежала прочь, и мне казалось – Какой-то насмешливый хохот стоял кругом меня.

Хохотали деревья, цветы, хохотал лунный свет, сама луна, песок дорожки хохотал под моими ногами, а там, в глубине сада, корчился от смеха он, Мефистофель, издеваясь над глупой Мартой!

Вбежав в свою комнату, я заперла дверь, упала на постель и от горя и стыда зарыла голову в подушки.

Какую глупую, смешную роль я играла.

Что говорили эти два человека, оставшись наедине?

– Ты сегодня будь понежней со старой девой, чтобы она нам не мешала, – наверное говорил Ленц.

– О-о-х, Ваня! Хорошо тебе петь дуэты с прелестной девушкой, а каково мне возиться с этой сентиментальной дурой! – отвечал, наверно, Порхов.

Я закусила руку зубами.

Не хочу плакать, нет, нет – надо смеяться, смеяться и… я заплакала и засмеялась вместе.

На другой день я уехала рано утром, объяснив свой отъезд телеграммой о смерти тетки, которая умерла уже года три тому назад.

Моя любовь к Порхову обратилась в жгучую ненависть, и когда через неделю после моего возвращения, придя с урока, я нашла у себя на столе его визитную карточку, я злобно стиснула зубы и строго сказала прислуге: – «Скажи этому господину, когда он придет в другой раз, что для него меня никогда нет дома».

Прошло с тех пор лет десять.

Много воды утекло, много изменилось. Бабушка умерла. Надя давно замужем.

Не изменилась только моя жизнь: так же шла она серенькая, однообразная, скудная, – даже, пожалуй, скуднее и однообразнее, потому что «домашние обеды» и меблированные комнаты вздорожали, уроки подешевели, и пришлось их давать больше, урывая время даже у чтения, – где тут читать, когда приходишь такая усталая, что хочется только есть и спать.

Жить, чтобы давать уроки, и давать уроки, чтобы жить.

У других бывают хоть какие-нибудь воспоминания о прошлом.

А у меня? Единственное яркое в моей жизни я не могу вспоминать. И через столько лет лицо мое еще заливается краской стыда.

Однажды, возвращаясь с урока, я села в трамвай.

Дождь хлестал в окна, было сыро, холодно, неуютно. Страшно усталая, без дум в голове, сидела я, сложив руки на ручке мокрого зонтика.

– Варвара Михайловна! Да неужели вы меня не узнаете, а я вас сразу узнал!

Я всмотрелась в лицо моего визави и с большим трудом узнала его. Это был Ленц.

Меня передернуло – эта встреча была мне очень неприятна, и я довольно сухо отвечала на его вопросы.

– А как поживает веселая барышня с длинными косами? Как ее звали-то? Катя или Надя? – спросил Ленц.

– Надя замужем.

– За Нерадовым?

– А вы откуда знаете?

– Боже мой, да ведь я был ее поверенным, сдавал и получал письма к этому Нерадову. Это была тайна! Бабушка так артачилась. Ну рад, очень рад, что любящие сердца соединились наконец.

– А я думала, что вы ее избранник, – насмешливо сказала я. – Вы тогда с нею не расставались.

– Эх, Варвара Михайловна, да это же была стратегия, меня Порхов всегда умолял увести Наденьку подальше, «занять», чтобы остаться с вами наедине: я был не прочь, но когда узнал, что она любит этого Нерадова – знаете, как-то интерес флирта пропал, а Порхов по вас тогда с ума сходил, отчего…

– До свиданья, – поспешно встала я, – мне здесь выходить.

Трамвай остановился, и я вышла.

Вышла я под мелкий осенний дождь, в сумерки серенького осеннего дня…

Смешно? Вы, наверно, смеетесь надо мной?

<p>День и ночь</p>

– Послушайте, голубчик, не можете ли вы мне помочь?

Яков Семенович опускает лейку и с удивлением смотрит, щурясь от солнца, туда, в конец огорода, где на шоссе за плетнем стоит молодая женщина, окликнувшая его.

Он слегка смущается – у него такой растрепанный вид!

Одет он в русскую рубаху, без шляпы, и вдобавок на нем большой синий передник его матери.

Он старается пригладить рукой свои светлые вьющиеся волосы, и его лицо, красивое, обрамленное молодой бородкой, покрасневшее от усиленного копанья в огороде, еще больше краснеет.

Она, очевидно, принимает его за садовника, потому что еще громче кричит:

– Да помогите же мне! Я вам дам на чай!

Оно в большом нетерпении, и ее маленькая ножка в изящном желтом ботинке нервно постукивает по земле.