Читаем Злые духи полностью

В этом дрожащем свете ее красивое лицо, обращенное к нему в профиль, кажется таким милым и нежным, потому что он не видит чуть заметной складки между бровей, которая придает этому лицу что-то немного жесткое и надменное, а губы ее, обыкновенно гордо сжатые, полураскрываются совсем по-детски.

Иногда, когда он, засмотревшись на нее, сбивается, она взглядывает на него, слегка приподняв одну бровь, отбивая такт ногой.

А когда она ошибается сама, она тихонько вскрикивает «ай!» и закусывает нижнюю губу своими белыми ровными зубами.

Яков Семенович встряхивает головой, чтобы отогнать от себя этот образ.

Ведь он знает ее всего около двух месяцев, но почему же он так привык быть около нее. В тот раз, когда он помог им добраться до дому, Шахотин не отпустил его. Несмотря на все отговорки, заставил выпить чаю, а на другой день он принес свою виолончель, и они с Верой целый вечер занимались музыкой и говорили о музыке.

Эти посещения стали повторяться ежедневно, и если он, из приличия, принуждал себя оставаться дома, то на другой день и Арсений Михайлович, и Вера ласково упрекали его.

Шахотина он знал по имени, у них в Петербурге были общие знакомые. Он слышал, что Шахотин – богатый человек, занимавший крупный пост, ушел в отставку года четыре тому назад, после того, как его единственный сын, мальчик лет семнадцати, был убит во время беспорядков где-то в провинции. О нем сожалели, рассказывали, что тяжелая нервная болезнь лишила его ног.

Но кто была Вера?

В разговоре она как-то упомянула, что она кончила консерваторию и давала прежде уроки музыки. «Кто она? Нанятая сиделка? Нет, она была слишком предана, слишком заботлива…»

«Что связывало ее с этим полумертвым человеком? Неужели материальные блага? А почему бы и нет?» – думал, или старался «равнодушно» думать, Вакшаков.

Бедная учительница музыки могла соблазниться роскошной обстановкой, экипажем, лакеями в ливрее. Бегать по урокам не сладко, а тут, наверно, и духовное завещание… Нет! Какой я подлец! Она не способна на это! Она верно любила его и раньше. Раньше он был здоров, не бросить же его теперь больного. Не осуждать ее надо, а пожалеть, что она, такая цветущая, молодая, связана с этим мертвецом, который эксплуатирует ее чувство долга, а может быть, просто со старческой болезненной страстью вцепился в эту красивую женщину. Развратник!

Яков Семенович вздрогнул от отвращения.

Но образ развратника тоже не подходил к Шахотину.

Его обращение с Верой было ровное, дружеское. Он иногда слегка подсмеивался над ней, называя своей Антигоной. К нему, Вакшакову, он относился ласково и приветливо, интересовался его диссертацией, по вечерам, уходя в свою спальню, просил его посидеть с Верой Андреевной или уговаривал их обоих пойти погулять.

– А что, если он просто добрый, доверчивый человек?

Яков Семенович покраснел при этой мысли.

– Что я! Да отчего же ему не доверять! – чуть не вслух говорит он сам себе. – Почему ему не доверять мне, как всякому другому человеку? Какие глупости лезут в голову! Да и какое мне дело до всего этого?

Но дело, очевидно, было, так как диссертация не писалась, а лучи заходящего солнца, сквозившие через темную листву кленов, говорили: «Девять часов! Через полчаса ты будешь сидеть на террасе за чайным столом, будешь смотреть на белые, нежные руки, словно порхающие между серебром и хрусталем, на эту красивую головку с гладким бандо темно-русых волос… Море там внизу будет тихо шуметь, и в надвигающейся темноте по склону горы зажгутся огоньки дач, утонувших в своих садах».

Яков Семенович схватил фуражку.

– Куда же мы пойдем, Вера Андреевна? – спрашивает Вакшаков, спускаясь за Верой по ступеням террасы.

– Пойдемте, как тогда, на обрыв, – отвечает Вера, накидывая на голову белый шарф.

Он заметил сегодня ее нервное состояние, играть она отказалась, почти все время молчала. Шахотин, видимо, старался развлечь ее, шутил, рассказывал «случаи из жизни», затрагивал то тот, то другой вопрос, а она сидела задумчиво, положив локти на стол и упершись подбородком в скрещенные руки.

Вакшаков так привык к спокойному выражению ее лица, что иногда боязливо взглядывал на ее сдвинутые брови и слегка подергивающийся уголок губ.

Теперь, идя за ней по темной аллее к обрыву, он замечал это волнение в торопливости ее легкой походки, в нетерпеливом движении, каким она схватила концы шарфа, когда порыв ветра крутил их.

– Кажется, собирается буря – ветер все усиливается, – сказал Яков Семенович, чтобы прервать молчание.

– Это хорошо, – произнесла она отрывисто и, словно поправившись, прибавила: – уж надоела хорошая погода.

Они дошли до обрыва и сели на камнях. Ветер все усиливался. Невидимое в темноте море шумело где-то внизу. Вакшаков не различал ее лица, темное платье слилось с окружающим мраком, и только концы ее белого шарфа то изгибались и дрожали в воздухе, то беспомощно опускались.

Вера молчала.

– Не вернуться ли нам домой, Вера Андреевна? Ветрено… а вам, кажется, нездоровится.

– Нет, я здорова… Почему вы меня спросили? – раздался ее голос из темноты.