Читаем Зима в раю полностью

В течение рабочей недели супруги жили в современной квартире на одном из самых модных avenidas[14] Пальмы, а в «Кас-Майорал» возвращались в пятницу вечером, чтобы провести выходные с пожилыми родителями Франсиски. Несмотря на свое относительно высокое положение на социальной лестнице Пальмы, Ферреры не утратили крестьянской жилки и еженедельно на два коротких дня с удовольствием окунались в сельскую жизнь своего детства, которая в городе казалась им почти анахронизмом. Томас помогал свекру, работая на тракторе и выполняя другие, более тяжелые фермерские обязанности, которые становились непосильными для старика. Франсиска же предпочитала проводить выходные, ухаживая за клумбами перед домом, где она могла, соблюдая, разумеется, приличествующие ее рангу манеры, посплетничать с крестьянками, приходящими из деревни к воротам, чтобы купить фрукты и услышать самые свежие новости о скандальной Пальме из первых рук, то есть из уст своей выдающейся землячки. Ее мать делила свое время между кухней и полями, умудряясь, как и бессчетные поколения селянок до нее, неутомимо и с любовью заботиться о нуждах семьи и фермы и в то же время всегда находить минутку для веселой беседы с проходящими мимо друзьями и соседями.

Потом почтенная женщина умерла, не стало сердца маленькой семьи, и осиротевший отец Франсиски начал терять интерес к фруктовым деревьям и земле, которые прежде так трепетно лелеял. Его спутницы жизни больше не было рядом, и ничто уже не радовало беднягу.

Здоровье старика и без того было слабым, и Франсиска боялась оставлять отца на целую неделю одного на пустой большой ферме, где за ним некому присмотреть. Выход был только один: отец должен переехать к ним в Пальму. Ферму решили продать, оставив себе лишь одно небольшое поле у дороги: там стояла старая мельница, которую легко можно было перестроить в casita fin de semana – коттедж, куда они могли бы по-прежнему приезжать на выходные и отдыхать среди зреющих фруктов и овощей. Здесь престарелый свекор Томаса мог бы бродить под кронами деревьев и предаваться воспоминаниям о долгой счастливой жизни в милой его сердцу долине. Вот так на воротах и появилась табличка «SE VENDE».

Элли и сеньора Феррер вошли в дом, не прекращая оживленно беседовать на своем собственном, только что изобретенном эсперанто, а я на минутку задержался под открытым небом: отчасти для того, чтобы просушить намокшие брюки, но в основном – чтобы вкусить удивительную атмосферу фермы.

Все здесь дышало бесконечным покоем. Недвижную тишину нарушало только сонное чириканье воробьев в высоких соснах, что росли возле старых ворот из кованого железа.

Я стоял в присыпанном гравием, полого спускающемся дворике за домом. Эта территория было полностью скрыта от внешнего мира массивной высокой стеной из древнего бежевого песчаника. Пышные волны пурпурной бугенвиллеи каскадом ниспадали по ее щербатой поверхности. Длинные, покрытые листьями побеги сплетали затейливые узоры теней на потрескавшихся блоках прокаленного на солнце камня. Другой стороной двора завладели прелестные заросли гибискуса, олеандра, мимозы и плетистых роз, сосуществующих в необузданной гармонии с несколькими оливковыми, миндальными и рожковыми деревьями, которые, судя по их виду, росли здесь на несколько веков дольше своих разноцветных соседей. Очевидно, руки (и шланг) сеньоры Феррер помогли матери-природе создать настоящий шедевр.

Двор сужался по направлению к дальнему углу дома, и мне пришлось наклониться, чтобы под навесом из пальмовых ветвей и водопадом цветков глицинии добраться до выходящей на запад террасы, которую от послеполуденного солнца затеняла пергола из деревянных балок, опутанных виноградной лозой. Кисточки крошечных виноградин уже свисали с подсвеченного солнцем полога, бросающего переливчатые пятна освежающего зеленого света на камни старого четырехугольного колодца, что стоял внизу. В отличие от столь популярных в современных пригородных садах колодцев, этот мастодонт не имел над собой игривой соломенной или черепичной крыши, только надежную арку из видавшего виды листа железа с ржавым воротом, а на конце выцветшей от времени веревки лениво болталась ветхая деревянная кадка.

Напротив колодца, прислоненные к стене дома, стояли два шатких деревянных стула, а вокруг них громоздились в красочном беспорядке мешки из рогожи, разнообразные поддоны для фруктов, глиняный кувшин и россыпь винных бутылок. Под одним из стульев в потрепанной плетеной корзинке довольно кудахтала упитанная курица, словно подтверждая мое предположение, что эта терраса является прохладным оазисом, где в случае крайней необходимости можно заняться послеобеденным трудом, но только таким трудом, который выполняется исключительно в сидячем положении. В принципе я находил идею такого оазиса весьма привлекательной.