Признаться, мысль написать стихотворение о сегодняшнем дне пришла Юрке еще утром. Наверное, ее вызвало переполненное радостью сердце. Чувства и слова искали выхода. А тут еще Валька...

Желание приняться за стихотворение так захватило Юрку, что он уже не мог больше ни о чем другом думать и говорить...

Друзья, заметив, что Юрка начал отвечать им невпопад, поняли и оставили его.

А к нему, казалось бы, сама собой уже пришла первая строфа:

Юрка чувствовал, что эти строки пока не выражают счастья победы. Он продолжал:

В ушах у Юрки все еще звучали торжественные слова диктора, голос которого был знаком всем советским людям. Но сегодня он звучал как-то необычно. Не сразу до мальчишки дошло, что диктор волнуется.

«Победа — это мир,— размышляет Юрка, покусывая кончик карандаша.— Победа — это тишина... Это молчаливые пушки... Нет, салютующие победителям пушки!!!»

И он закончил стихотворение так:

Вряд ли кто возьмется уверять, что из четырнадцатилетнего парнишки, сочинившего это стихотворение, получится поэт. Одно можно сказать смело: из Юрки вырастет человек, чувствующий и понимающий поэзию.

<p>Глава одиннадцатая</p>

Юрке да и его друзьям никогда и в голову не приходило, что придется когда-нибудь расстаться. Но жизнь не очень-то считалась с их желаниями.

Первым сообщил приятелям печальное известие Мишка: его отца, недавно вернувшегося из армии, направляют в Барнаул. Потом Валька заявил, что мать собирается ехать в Запорожье, где погиб отец. Тогда-то и появилась у Вальки мысль: всем троим взяться за повесть о них.

— Гениально,— сразу одобрил Мишка.

— Нескромно,— возразил Юрка/— Подумаешь, герои нашлись!

— Так мы же для себя напишем,— пояснил Валька.— Пройдет много лет, мы станем старичками, седыми да худыми...

— Память у нас тоже прохудится,— вмешался Мишка.— Вот мы и заглянем в нашу повесть и все вспомним. Разве не приятно будет?

— Тогда другое дело,— согласился Юрка.— Вроде дневника,значит?

Друзья тут же составили план повести, договорились, о чем писать каждому.

Юрка взялся за начало. Его так захватило, что он несколько дней после школы не выходил на улицу, все писал. Только кончил, побежал к друзьям. Те слушали внимательно.

— Я бы поставил «пять» за это сочинение,— сказал Мишка.

— Давай теперь ты свое прочитай,— попросил Юрка.

— После того, что ты сочинил, язык не поворачивается. Честно признаюсь, слабовато у меня получилось...

— Ты честно признайся, что просто не брался!— возмутился Валька.

Мишка хихикнул:

— Ты написал, да много ли толку? На двойку с минусом!

— Пробовал я, только не получилось.

Мишка продолжал гнуть свое:

— Ты, Юрка, начал, тебе, значит, и кончать. А мы с Валькой поможем.

Пришлось Юрке одному доводить дело до конца: не мог он бросить его на полдороге. Опять увлекся, расписался — остановиться не мог. Как-то само собой получилось, что Юрка в своей «повести» рассказал и об Ижевске, тимуровцах и, конечно, о Женьке... Пять толстых тетрадей исписал... Потом стал советоваться, как быть с записями.

— Пусть остаются у Юрки! — предложил Валька.— Это будет справедливо: он писал.

— Да, я согласен,—уныло сказал Мишка.— Но... как же мы? Как идея?

— Какая еще идея? — сердито спросил Валька.

— Та, которую... ну, я-то подал... Написать повесть про нас. И когда мы будем старичками...

— Ты даешь! — возмутился Юрка.— Это же Валька предложил! — Он зло сунул Мишке тетради: — На, забирай! Неужто думаешь, что я возьму?

Тот неожиданно смутился:

— Ладно, не злись, я пошутил... У меня идея. Выход есть. Давайте тетради оставим здесь...

Валька и Юрка озадаченно посмотрели на Мишку.

Тот продолжал:

— Завернем во что-нибудь понадежнее — и в землю. Кто первый вернется сюда, тот и достанет.

Мишкина идея привела друзей в восторг. Спор был забыт. В тот же день ребята, завернув тетради в клеенку, закопали их в палисаднике дома, где жили Никитины...

После этого чуть ли не в один день уехали Валька и Мишка. Юрка загрустил. Ходил сам не свой, будто в воду опущенный. Мысль, что расстался с друзьями надолго, пугала его, больно сжимала сердце.