Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Грейс повезло: к ней вдруг начал проявлять симпатию один приятный пожилой джентльмен – коллекционер, сколотивший состояние на нью-йоркской недвижимости[1890]. Недавно овдовевший Александр Бинг великодушно открывал свой пухлый бумажник всякий раз, когда молодая художница просила его о помощи[1891]. При этом он почти ничего не требовал взамен. Бинг был известным меценатом. Джон Майерс описывал его как «человека блестящего, яркого, восхитительного… будто сошедшего со страниц книги Генри Джеймса», чья своевременная помощь мощно поддерживала дух местных художников[1892]. Бингу не только искренне нравились их произведения и он не только коллекционировал их работы во времена, когда практически никто из его социального круга этого не делал. Александр еще и искренне наслаждался компанией этих творческих людей[1893]. На Пятой авеню у него была квартира, огромная, мрачная, с большим штатом безмолвных слуг. Время от времени это место оживляла толпа из «Кедрового бара»[1894]. «Он приглашал компанию художников, в том числе Франца Клайна, [Джека] Творкова, Билла, меня, Джорджио Каваллона и Чарли Игана, – рассказывала Элен. – Он угощал нас замечательным ужином, а после ужина мы все поднимались наверх. Там хранились фантастические книги по искусству, вы знаете, которые стоят по 30 баксов за штуку… Потом Александр подавал нам скотч с содовой и самые причудливые пирожные. Мы пили скотч с содовой с какими-то очень пышными, роскошными кондитерскими шедеврами, стоившими целое состояние!»[1895]

Но особенным другом Бинга среди художников была Грейс. Он возил ее на балет на роскошном лимузине с шофером, и в театре они сидели не где-нибудь на балконе, а в партере, среди представителей высшего общества Нью-Йорка. «Впервые в жизни я имела возможность видеть на лицах танцоров напряжение от их тяжелой работы, – вспоминала Грейс. – Как-то раз чья-то капля пота упала мне на запястье»[1896]. Бинг возил ее на ужин в рестораны, где одно блюдо стоило, наверное, столько же, сколько Грейс тратила на еду в месяц[1897]. Однажды мужчина пригласил ее сопровождать его во время поездки в Европу. Это предложение после некоторой переоценки ценностей Хартиган все же отклонила. Она опасалась, что отношения, основанные не на любви, а на материальной выгоде, будут губительными для нее самой. Грейс объяснила свое нежелание путешествовать необходимостью работать[1898]. Бинг принял ее отказ с присущей ему галантностью, сказав, что она заслуживает более молодого человека, который сумеет сделать ее по-настоящему счастливой[1899]. Александр, по всей видимости, был вполне доволен своим местом в великолепной орбите Грейс Хартиган, потому что продолжал поддерживать ее и после того, как она отвергла его ухаживания. Именно Бинг купил картину «Река. Купальщицы» для Нью-Йоркского музея современного искусства. В благодарственном письме ему Альфред Барр отметил, что Грейс являлась одним из самых талантливых художников своего поколения, работавших тогда в Нью-Йорке[1900].

По мере укрепления связей Грейс с музеем Дороти Миллер убеждала художницу открыто объявить о своей принадлежности к женскому роду, начав подписывать работы собственным именем. «Джон Майерс сказал, что Вы по-прежнему отказываетесь выходить из-за своей фальшивой мужской ширмы, – писала ей Дороти той весной. – Мне очень хотелось бы, чтобы Вы в скором времени позволили нам называть Вас в печати Грейс Хартиган»[1901]. К этому моменту ситуация стала просто нелепой. Все, кто был хоть как-то связан с галереей «Тибор де Надь», отлично знали: «Джордж» – женщина. Любой, кто читал рецензии о ее выставках, видел, как часто в них мелькает местоимение «она». К июлю Грейс поддалась на уговоры Дороти[1902]. В сущности, это было не самое трудное решение. Джордж Хартиган был персонажем из прежней жизни, отголоском ее творческого младенчества, чем-то вроде детского прозвища. Теперь же, когда с Хартиган как с художником уже больше не могли не считаться, она созрела для того, чтобы превратиться в Грейс.

Через несколько недель в «Конюшенной галерее» открылась выставка Элен. В тот же вечер на другом конце Гринвич-Виллидж вниманию публики были представлены полотна ветерана первого поколения Адольфа Готлиба. А через неделю началась третья персональная выставка Франца Клайна в галерее Чарли Игана. К тому времени и Готлиб, и Клайн имели большой вес в абстрактной живописи. Они ратовали за чистоту этого направления и обладали стилем настолько узнаваемым, что, взглянув на их холсты, можно было не искать имени художника. Те, кто прежде видел творчество Элен представленным одной-двумя картинами в групповых выставках, 5 апреля были немало удивлены. Они заметили, что и ее работы, покрывавшие стены галереи от пола до потолка, тоже мгновенно узнаваемы. Пусть даже Элен совершенно произвольно, в зависимости от настроения, переключалась с портретов на абсолютную абстракцию, а затем на фигуры в движении.