Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Но чего ей действительно не хватало, так это живого обмена с художниками своего поколения, которые тоже искали себя и каждая работа которых, хорошая или плохая, означала открытие. К моменту возвращения домой, уставшая и «такая же помятая, как вся ее одежда», Хелен мечтала об одном: позволить цветам, видам и эмоциям, которые она впитала во время своих путешествий, излиться на холст. А потом поговорить обо всем этом с ребятами из «тиборской пятерки»[1925].

Хелен связывали особые дружеские отношения с одним из художников, выставлявшихся в «Тибор де Надь», бывшим мужем Грейс Гарри Джексоном. Он предложил художнице воспользоваться его мастерской на Брум-стрит, пока они с новой женой будут в Европе[1926]. Хелен это предложение пришлось очень кстати, так как Фридель, с которым она прежде снимала мастерскую на 23-й улице, после своей первой персональной выставки перестал писать. Несмотря на «репутационный» успех, он почувствовал, что потерпел фиаско, занялся психоанализом и (временно) отложил кисть[1927]. Срок аренды мастерской, которую они делили с Хелен, подходил к концу, и женщина не хотела продолжать снимать ее одна. Предложение Гарри было одним из вполне приемлемых вариантов[1928]. Относительно хорошие отношения связывали Хелен и с Джоном Майерсом, хоть она и подала на него в суд, требуя вернуть картину, которая куда-то делась после окончания выставки в его галерее[1929]. Однако Франкенталер по-прежнему практически не общалась с Грейс и, соответственно, с Ларри, и виноват в этом был Клем. Тот и раньше, казалось, делал все возможное, чтобы принизить творчество Грейс, повсюду прозрачно намекая, что ее популярность так быстро взлетела исключительно благодаря ее женским чарам. Грейс писала в дневнике, что Клем прямо обвинял ее в заигрываниях с Альфредом Барром. Она поясняла: «…потому что я якобы знаю, кто “важен, а кто нет”. Какой абсурд! Ну да, я бы соблазнила этого человека, если бы имела такую возможность, но только потому, что он действительно яркий, по-настоящему значительный, да еще и восхищается моей живописью. Перед такой комбинацией устоять сложно. Но я встречалась с ним всего три или четыре раза в жизни»[1930]. К сожалению, этот спор испортил отношения Грейс с Хелен, которая, судя по всему, приняла в нем сторону Клема. После возвращения из Европы ее постоянно видели в его компании. Впрочем, даже не общаясь друг с другом, в главных вопросах искусства и жизни Хелен и Грейс в основном сходились.

В февральском письме школьной подруге Соне Хелен настоятельно рекомендовала той «изумительную пьесу… “В летнем доме”». Художница добавляла: «Я думаю, это лучшая современная пьеса из всех, которые я читала и видела за много лет: она совсем не вычурная и не слезливая, но наполненная реальной драмой и огромным смыслом»[1931]. Грейс тоже видела ту пьесу Джейн Боулз на Бродвее, после чего написала в дневнике: «Вот уж не думала, что меня когда-нибудь так тронет театр. Когда дочка закричала: “Не бросай меня, я тебя люблю!”, мы с Фрэнком и Ларри расплакались»[1932]. Стоит упомянуть также о похожей реакции художниц на ежегодную выставку в «Конюшенной галерее» того года. Грейс сочла ее депрессивной, а Хелен назвала «ужасной». Хартиган сказала: «Из-за этой выставки у меня создалось впечатление, что навыки современного искусства освоили уже абсолютно все. Общий уровень очень низкий, за несколькими исключениями»[1933]. Проблемой, по словам как Грейс, так и Хелен, было то, что практически никто из участвовавших в той выставке художников не решился пойти на риск. Многие представители первого поколения давно нашли свой стиль и окончательно и удобно в нем обосновались. А более молодые художники так тщательно изучили манеру живописи старших товарищей, что могли воссоздать ее в точности, до мельчайшего мазка.

Позднее в том году в Нью-Йорке прошла также выставка студенческих работ из колледжей и университетов всей страны, которая наглядно продемонстрировала возросшую популярность абстрактного экспрессионизма: около 80 % представленных на ней картин были имитациями произведений художников первого поколения Нью-Йоркской школы[1934]. Эти копии, сделанные из лести, по-прежнему не слишком привлекали широкую аудиторию. Но сама тенденция была весьма тревожной: авангард рисковал стать мейнстримом. Хелен, Грейс, Эл и Ларри в живописи и Фрэнк и его друзья в поэзии все еще оставались частью новой сцены. Ее пока толком не открыла публика, и, следовательно, эта область еще оставалась совершенно свободной. Но эта свобода, судя по всему, была очень уж недолговечной. В середине февраля 1954 г., после нескольких недель без любимой живописи, Хелен написала Соне: «Ужасно хочу вернуться к работе и на самом деле страшно волнуюсь». У нее появилась масса оригинальных идей, которые следовало показать миру[1935].