За четыре дня до выставки Хелен сообщила Грейс, что не сможет помочь ей развешивать работы[1349]. Это было весьма необычное решение, потому что среди художников, выставлявшихся в «Тибор де Надь», и особенно между Хелен и Грейс, считалось традицией помогать друг другу с подготовкой выставок. Они относились к этому как к развлечению. Впрочем, после открытия выставки неприятное удивление Грейс сменилось шоком, а затем и гневом. Посмотрев во второй раз на ее новую живопись, Клем вдруг объявил Грейс, что она сбивается с верного пути. «Клем сказал мне прекратить это делать, – вспоминала она десятилетия спустя, и было видно, что злость ничуть не улеглась. – Не делай этого, перестань, это совсем не твое. Ты должна оставаться авангардисткой»[1350]. «Он заявил, что это вообще не современное искусство. Можете себе такое представить?» – недоумевала Грейс[1351]. Клем не объяснял, в чем именно она ошиблась. Но Грейс поняла, что его претензии обусловлены ее возвратом к полуабстракции, к тому, что Том Гесс описал в своей книге как сочетание абстракционизма и экспрессионизма. Впоследствии Хартиган рассказывала: «В тот день в своей мастерской я была в ярости и страшно наорала на него. Когда он уходил, как помню, я разбила несколько чашек с блюдцами, или стаканов, или чего-то еще – швыряла все это ему вслед. Он уже вышел за дверь, и я не могла в него попасть»[1352].

Клем привык к тому, что в деле оценки работ художников последнее слово всегда оставалось за ним. Да, его влияние не распространялось на окружение Билла де Кунинга, находившееся под защитой Тома Гесса и его журнала, и он уже не пользовался в «Клубе» такой безупречной репутацией, как прежде. Но Грейс была одним из молодых художников, входивших в «банду Клема». В 1950 г. он первым дал ей шанс и, судя по всему, ожидал, что она будет просто слушать, что он говорит, и безропотно следовать его указаниям. А она этого делать не стала. «После того как Клемент Гринберг сказал Грейс Хартиган не писать больше так, как она начала, ситуация стала чертовски нервной, – вспоминала Мэри Эбботт. – Это было не принято. С Грейс так не разговаривали»[1353]. Итак, поступив опрометчиво или просто чрезвычайно смело, Грейс порвала всякие отношения с Клемом и, к ее большому сожалению, с Хелен. Они считались в своей компании лучшими подругами. Но Хелен, выбирая сторону в том творческом споре, явно предпочла Клема[1354].

Несмотря на гнев, обиду и неуверенность, которую не могли не породить комментарии и советы Клема, Грейс стояла на своем. «Мне необходима свобода писать так, как я чувствую», – провозглашала она в одной дневниковой записи того времени[1355]. Эта, казалось бы, простая формула требовала от художницы всей силы духа, которая у нее была. В 1920 г. Т. С. Элиот написал: «Чем более совершенен художник, тем более четко разделены в нем человек, который переживает, и его творческий ум…»[1356] Грейс, чтобы продолжать идти выбранным курсом, пыталась возвести барьер между жизнью и творчеством. Ей только что исполнилось тридцать. И к этому моменту художница могла предъявить миру лишь эмоциональные шрамы, фантастические амбиции и мастерскую, забитую картинами, которые к концу апрельской выставки в галерее Джона больше не нравились ей самой[1357]. И такую ее реакцию вряд ли можно назвать удивительной. Для истинного художника удовлетворенность есть антитеза творчеству. Публика и критика приняли выставку Грейс хорошо; один критик из New York Times назвал ее работы «кипучими» и «прекрасными». Но сама художница знала, что находилась в самом начале пути. Она «опять лицом к лицу столкнулась с неизвестностью»[1358]. Но кое-что той весной все же изменилось. Теперь у нее был Фрэнк. Он поднимал ее дух уже одним своим присутствием и стихами. Его стихотворение «Портрет Грейс», написанное в тот бурный период, потрясло женщину тем, насколько глубоко поэт понял ее суть. «Это стихотворение побуждает меня жить дальше», – сказала Грейс[1359]. Cлова Фрэнка подпитывали ее творчество, и она получила второе дыхание. К тому же теперь Грейс была не одна.

Глава 35. Ни по задумке, ни по определению