Курати положил руку, в которой держал трубку, на колени, обернулся к Йоко и посмотрел ей прямо в глаза. Притворившись, будто слушает его рассеянно, она с любопытством разглядывала фотографии, стоявшие на столе, легкими движениями руки отмахиваясь от табачного дыма. «Ты хочешь использовать меня как приманку, что ж, хоть это и бесцеремонно, я не стану возражать».

Курати, наверно, угадал ее мысли, но виду не подал и не пускался в дальнейшие разъяснения. Все с тем же невозмутимым спокойствием он протянул руку к полке, достал красивую коробку с папиросами и поставил ее перед Йоко.

– Не угодно ли папироску?

Он и не подумал спросить, курит ли Йоко, и она притворилась, будто не слышит вопроса.

– Кто это? – Йоко показала глазами на одну из фотографий.

– Где?

– Там! – сказала Йоко.

– Да где же? – переспросил Курати и, проследив за ее взглядом, сказал наконец:

– Ах, это? Это моя семья – жена и дети.

Он громко рассмеялся, но вдруг умолк и бросил на Йоко острый взгляд.

– Так, так… Очень мило, что вы держите у себя на столе фотографию семьи.

Она поднялась и подошла к столу. Ее разбирало любопытство, но одновременно в душе вспыхнуло враждебное чувство: «Ну-ка, я посмотрю, что за зверь моя соперница!» Неизвестно, была ли эта красивая женщина когда-нибудь гейшей, или она только приоделась так, чтобы понравиться мужу, но что-то в ее прическе «марумагэ» и нарядной одежде напоминало профессиональную гейшу. Возле госпожи Курати стояли две девочки, третью она держала на коленях. Йоко взяла фотографию и впилась в нее глазами. В каюте повисло неловкое молчание.

– О Йо-сан!

Курати впервые назвал Йоко по имени. Его низкий, густой, дрожащий голос прозвучал у самого ее уха, и вдруг сильные мускулистые руки обхватили ее так цепко, что она не могла шевельнуться. Йоко, конечно, предчувствовала, что подвергнется нападению этого дикого зверя, она даже ждала его не только с душевным, но и физическим любопытством. Однако она не думала, что это произойдет так сразу. Ее обдало каким-то жгучим холодом, она стала инстинктивно защищаться. Слегка подавшись назад, Йоко посмотрела на него со всем презрением, на какое только была способна. Ледяной блеск в ее глазах заставил бы отступить кого угодно, но не самоуверенного Курати. Их лица почти соприкасались, Йоко чувствовала его горячее дыхание, исступленный взгляд. Его возбуждение передалось Йоко. В нем, здоровом, хорошо выспавшемся, ощущалась сила, способная заставить женщину пожертвовать всем без сожаления. Глаза Йоко все еще выражали презрение, но она не могла не поддаться буйному влиянию этой силы. Его частое дыхание хлестало по лицу, словно горячий град. Его огонь уже бежал по ее жилам, она задрожала – вся во власти всесокрушающего желания.

* * *

Вдруг объятия Курати разомкнулись, Йоко пошатнулась и открыла глаза. Курати, стоя к ней спиной, пытался запереть дверь на ключ, но это ему не удавалось, и он грубо выругался. Это прозвучало как последнее предупреждение.

Когда Курати выпустил Йоко из объятий, она почувствовала себя как брошенный матерью ребенок. Силы покинули ее. Осталась лишь бездонная печаль – какой Йоко никогда еще не испытывала – и беспомощность. На мгновение она забыла обо всем, даже о Курати.

Потом бросилась на койку, уткнулась лицом в подушку и судорожно зарыдала. Курати стоял над ней, слегка смущенный. Сердце ее кричало: «Лучше бы он убил меня. Пусть убьет. Но если и убьет, я не перестану его ненавидеть. Я победила. По-настоящему победила. Почему он не убьет, не уничтожит эту печаль? Нет, нет. Я хочу вечно упиваться ею. Я хочу умереть…»

16

Хмельная от странного сумбура чувств, как будто она и в самом деле брела на границе между жизнью и смертью, Йоко неверными шагами направилась к себе в каюту и там в полном изнеможении упала на диван. Лицо ее с темными кругами под глазами приняло тусклый свинцовый оттенок, немигающие глаза были устремлены в одну точку, сквозь приоткрытые губы мертвенно белела полоска зубов. Йоко и сейчас была хороша – но от ее красоты веяло смертью.