Читаем Женщина полностью

В это утро Йоко получила письмо от Нагата. Написанное на рисовой бумаге каллиграфическим почерком в классическом китайском стиле, оно гласило: «Я всегда пользовался особым дружеским расположением покойного г. Сацуки и должен с сожалением признаться, что у меня нет необходимости поддерживать такие же отношения с Вами. Я не имею также возможности принять Ваше приглашение посетить Вас завтра вечером». В постскриптуме Нагата был особенно резок: «Деньги, которые на днях принес неизвестный мне молодой человек, явившийся без всякой рекомендации с Вашей стороны, не нужны, и я их возвращаю. Известно, что женщина, выходя замуж, должна особенно строго следить за своим поведением». В конверт был вложен перевод на ту сумму, которую Йоко ему отправила. По правде говоря, и то, что Йоко взяла Кото с собой в Йокогаму, и то, что она под предлогом нездоровья осталась в гостинице, было продиктовано единственным желанием избежать неприятной встречи с этим Нагата, совершенно нетерпимым, когда речь заходила о нравственности, что для человека, общавшегося с моряками, было весьма необычным. Слегка прищелкнув языком с досады, Йоко хотела разорвать письмо вместе с переводом, но передумала и разорвала только письмо, где каждый иероглиф был так тщательно выписан, и бросила его в корзинку.

Сменив ночной халат на скромное платье, Йоко сошла вниз. Завтракать не хотелось. Оставаться с сестрами ей было тяжело.

В то время как на втором этаже, где жили Йоко, Айко и Садаё, каждый уголок дышал чистотой и опрятностью, нижние комнаты, которые занимала тетка с семьей, были грязными и какими-то засаленными. Слабоумный сын ее ничем не отличался от младенца; от пеленок, сушившихся на веранде, шел горько-соленый запах, к циновкам на полу прилипли растоптанные остатки пищи. Все это раздражало Йоко. Она вышла в прихожую. Там сидел дядя, зябко кутаясь в белый касури[14] с черным от грязи воротником. Держа сына на коленях, он кормил его хурмой. По всему полу была разбросана кожура и обрывки бумаги. Йоко слегка кивнула дяде и, разыскивая свои сандалии, позвала Айко.

– Ай-сан, – притворно сердитым тоном сказала она прибежавшей Айко. – Посмотри, как грязно в прихожей. Убери, пожалуйста… Ведь сегодня у нас гости…

– Ох, это моя вина! Я уберу, вы, пожалуйста, не беспокойтесь, – попросил дядя, поняв, видимо, намек Йоко.

– Эй, О-Сюн… О-Сюн, где ты там! – грубо крикнул он.

Появилась тетка в кимоно, без оби. «Ну, сейчас начнется глупая перебранка», – подумала Йоко, представив при этом свиней, копошащихся в грязи, и поспешила уйти из дому.

Узкая улица Кугидана, застроенная богатыми особняками, была чисто подметена и полита водой, по ней деловито сновали хорошо одетые мужчины и женщины. И только перед домом Йоко было замусорено, везде валялись папиросные коробки, пучки вычесанных волос, видно, здесь давно не мели. Хотелось, закрыв глаза, пробежать поскорее мимо. Йоко вошла в Японский банк, находившийся совсем рядом, и попросила выдать ей весь вклад. Затем на ближайшей стоянке она наняла самого дорогого рикшу и поехала по магазинам. Она купила материи на кимоно сестрам, сувениры для иностранцев и большой добротный чемодан для себя. После всех этих покупок денег у нее почти не осталось.