- Я сказала Милли, чтобы они так больше не делали. Попросила, чтобы она сказала об этом и Симону. Я сама сейчас кормлю этого человека. Для детей это небезопасно.

На ее лицо набегает тень.

- Но и для вас тоже, - говорит Рут. Она перегибается через стол и касается моей руки теплым пальцем. - Будь осторожна, Вивьен. Я хочу сказать, разве в соседнем доме не обитают немцы? Симон мне рассказывал.

- Да.

- Будь осторожна. Ради Бога...

До меня доходит, что она предупреждает меня так же, как я когда-то Джонни. От этой мысли по коже пробегает легкий озноб.

- Сделаю все возможное, - непринужденно отвечаю я.

- Спасибо, что пришли, - говорит Рут. - Я поговорю с ним. Если честно, я очень расстроилась, увидев вас здесь. Подумала, вы скажете, что не хотите, чтобы дети больше играли вместе. - Она рассеянно пробегает рукой по ореолу золотистых волос. - Сердце Симона было бы разбито.

- Что ж, все хорошо...

- Я никогда не знаю, что он выкинет, - говорит она. - Он одно время дружил с Дженни ле Пейдж. Она всегда выглядела красиво, а однажды умудрилась упасть в кучу сажи и измазать свое воскресное платье. - На лицо Рут пробирается легкая насмешка. - Он пытался отстирать ее платьице водой из-под крана. Конечно, ничего у него не получилось. Ее мама больше не разрешила им играть вместе.

- Мне нравится, что они играют вместе, - говорю я.

- Знаете, - задумчиво говорит она, - я немного горжусь ими, а вы? Что пытались хоть так, но помочь. Сердца у них там, где надо. Мы старались, чтобы Симон вырос добрым. Это лучшее, что мы можем, разве нет? В мире и так много ужасных вещей. Все, что ты можешь, быть добрым... Вивьен будь осторожна.

Глава 62

 Он ждет меня и встает, когда замечает.

- Вивьен, вы пришли.

- Да. - Кладу свою руку на его. - Конечно.

Мы молча идем по полям в Ле Коломбьер. Сегодня какой-то оперный закат: небо окрашено в пурпур и позолоту, но в лесу и возле изгороди собирается тьма.

Кирилл умывается, моет руки в раковине и ест суп, который я приготовила. Мы с Милли сидим рядом.

Когда он почти доедает вторую порцию, то запрокидывает голову назад и выпивает все до последней капли. Потом, глубоко вздохнув, отставляет тарелку.

- Спасибо. Спасибо, Вивьен.

Зажигаю две сигареты, одну отдаю ему. На разговоры остается мало времени, он скоро уйдет.

- Откуда вы родом, Кирилл? Где ваш дом? - спрашиваю я его.

- Далеко, - отвечает он. - Моя страна называется Беларусь. Она граничит с Россией. Возможно, вы о ней слышали?

Я не слышала, но было бы невежливо в этом признаться. Киваю.

- Я жил в деревне. Она мне постоянно снится.

Некоторое время мы сидим молча, на нас падает отблеск заката. На краю тишины слышны звуки: насекомое с прозрачными крылышками у окна, настойчивое тиканье часов.

- Расскажите нам о вашей стране, - прошу я.

- В лесу очень много берез. - Он говорит медленно, подыскивая слова. У него все тот же странно высокий голос. - Березы и маленькие речушки. Там очень тихо. Наши дома сделаны из дерева, а на крышах домов гнездятся аисты. - Его глаза смотрят куда-то вдаль, словно он видит то, о чем рассказывает. - Там мое сердце.

- Звучит так, словно это дивное место.

Он кивает.

- Но я бы не сказал, что жизнь там идеальна. Когда я был ребенком, мы часто голодали. - Кирилл, вспоминая, выдувает сигаретный дым. - Тяжелым месяцем был февраль. Иногда нам целую неделю приходилось есть старую картошку. Первым признаком весны был щавель. Мама посылала нас с братом собирать его для супа. Вторым признаком был молодой картофель. Только тогда ты снова начинал жить...

Некоторое время от молчит.

- Словно тьма навалилась, когда я уехал оттуда, - говорит он.

- Понимаю, - соглашаюсь я.

- Иногда мои воспоминания не такие ясные. Но, разговаривая с вами, я вижу все очень четко.

Внезапно до меня доходит, что он говорит лишь про детство. Как говорили мы с Гюнтером, когда он впервые оказался в моей кровати. И, наверное, это происходит по той же самой причине: прошлое, независимо от того, насколько оно было сурово, гораздо безопаснее сегодняшнего дня.

- Расскажите нам про маму и брата, - прошу я. - О семье.

- Все в моей семье были музыкантами. В той жизни я создавал скрипки. Днем я мог работать в поле, а ночью мастерил скрипки. И мой отец делал то же самое. Он меня и научил.

Это меня удивляет. Не ожидала, что у него такая богатая жизнь, такое умение. Возможно, я считала, что его лохмотья и вечный голод дают представление о нем... что его бедственное положение показывает, что он за человек. Но я ошиблась: его бедственное положение ни о чем не говорит.

- Когда я был ребенком, партия поощряла занятия музыкой, - говорит он. - Музыка на свадьбы и праздники, костюмы и танцы. Все то хорошее, что и так всегда у нас было... Последние годы, под руководством Сталина, эти вещи больше не поощрялись. Но я продолжил мастерить свои скрипки в небольшой мастерской в задней части дома.