Читаем Жена солдата полностью

Неожиданно во мне расцветает гордость, словно цветок в теплых лучах солнца, - гордость за то, чего я достигла: моя семья накормлена и в безопасности, мои девочки еще улыбаются. Я думаю: «Мы живы. Каким-то образом, несмотря ни на что, мы справляемся».

Милли деловито расставляет кукол по комнатам.

- Я снова видела призрака, - объявляет она ни с того ни с сего. Слова падают в тишине комнаты, как галька в пруд, порождая круги на его неподвижной поверхности. - Призраки очень-очень страшные.

Ее головка опущена, и волосы свободно падают вперед, затеняя лицо.

Бланш шумно выдыхает.

- Ради Бога. Только не это.

- Страшные, да, - говорит Милли.

Бланш поднимает брови. Милли понимает, что та не воспринимает ее слова всерьез.

- Страшные, - повторяет она.

Она возится с одной из кукол, пытаясь заставить ее стоять, но кукла все время падает. Милли недовольна. Она швыряет куклу на пол.

Я встаю на колени рядом с ней и беру ее голову в ладони, стараясь завладеть ее вниманием. Ее личико очень близко к моему. Я вижу золотистые искорки в ее темных глазах.

- Милли, никаких призраков нет. Призраков не существует. Тебе нечего бояться.

- Но я не боюсь. Я ничего не боюсь. Мне уже шесть лет, и я не боюсь даже темноты. - Она ускользает у меня из рук, как вода. - Призраки очень-очень страшные, но я совсем не боюсь. А ты испугалась бы, - говорит она Бланш.

Бланш пожимает плечами. Она листает журнал, продолжая грезить о шелковых корсажах и мерцающих пастельных платьях.

- Призраки белые и жуткие, и они очень-очень грустные, - говорит Милли.

- С чего бы это им быть грустными? - устало спрашивает Бланш.

- Конечно, они грустные. Потому что они мертвые, - отвечает Милли.

- Конечно. Как же я не догадалась.

- Бланш, не провоцируй ее, - велю я.

- Они очень тихо ходят, - говорит Милли. - Они бесшумно крадутся, и их прихода совсем не слышно.

Она встает и на цыпочках идет по комнате, вытянув вперед руки и шевеля пальцами, изображая призрака. Бланш картинно вздыхает и возвращается к своему журналу. Милли останавливается за спинкой стула Бланш и начинает зловещим шепотом:

- Они подходят все ближе и ближе, а потом...

- У-у-у-у! - кричит она прямо в ухо Бланш. Та подпрыгивает и роняет журнал, хотя она, должно быть, предвидела это.

- Милли, ради Бога. - Она злится на сестру за то, что та ее испугала. - Хватит с меня твоих дурацких призраков. Повзрослей, ясно?

Милли не обращает на нее внимания. Она с серьезным видом возвращается к кукольному домику - сама невинность.

- Мам, ты должна с ней поговорить. Она невыносима, - жалуется Бланш.

- Я же говорила, что ты испугаешься, - самодовольно говорит Милли.

* * *

Когда следующим днем я заглядываю в шкаф для продуктов, куска курицы нет.

Меня охватывает бессильный гнев. Я думаю обо всех усилиях, которые предприняла, чтобы приготовить это блюдо: вырастила курицу, кормила ее, заставила себя свернуть ей шею, ощипать и выпотрошить ее - думаю обо всем, чему научилась, чтобы у меня получилась сытная еда. А теперь нет целой ножки. Мои глаза наполняются слезами, и я стараюсь их сморгнуть.

Говорю себе, что это кот. Должно же быть объяснение: я оставила открытой дверь продуктового шкафа, а Альфонс пробрался туда. Он сейчас почти дикий, питается птицами и грызунами, потому что я мало что могу ему дать. Он ухватился бы за возможность достать немного доступного мяса. Но если это сделал Альфонс, то почему он стащил только ножку? И почему она была аккуратно отломана? Почему я не нашла разбросанных костей?

Милли с сияющими глазами вбегает в дом. К ее джемперу прицепились репьи, а в волосах запутались травинки.

- Мы поймали колюшку. В ручье в Белом лесу. Она была очень большая, мамочка. Вот такая. - Она руками показывает, насколько большая. - Потом мы ее отпустили.

Она поднимает глаза, видит выражение моего лица и хмурит брови.

- Что такое? Ты мне не веришь? - спрашивает она.

- Из шкафа пропал кусок курицы, - говорю я. - Это ты его взяла, Милли?

Я почти жалею, что спросила. Мой вопрос стирает счастье с ее лица, и оно становится пустым, как закрытая дверь.

Она мотает головой.

- Я не ела курицу, - говорит она невыразительным, упрямым тоном.

Я встаю на колени перед ней и беру ее лицо в ладони. Ее кожа разогрелась от бега.

- Милли, посмотри на меня.

Она смотрит. Я чувствую ее дыхание на своем лице.

- Ты говоришь правду? Это на самом деле так?

Она смотрит мне в лицо, но ее глаза пусты и ничего не выдают.

- Да, это правда.

- Ты же знаешь, какая трудная жизнь сейчас, да? У нас не очень много еды.

- Да.

Но я чувствую, что не могу достучаться до нее.

- Мы должны делить ее поровну. Это очень важно, Милли.

- Я знаю, - говорит она. - Я знаю, что мы должны делить ее поровну. Поверь, мамочка. Я вовсе не ела ее.

Я пребываю в неуверенности. Может быть, она не брала курицу. Мне не верится, что она так нагло соврала мне. Но возможно, что я ошибаюсь. Возможно, я опять иду на уступки. Я чувствую себя разбитой. Неужели я неправильно вырастила дочерей?