- Но эта фантазия захватила ее настолько, что уже кажется реальностью, перешедшей в наш повседневный мир. Я хочу сказать, что это ненормально. И из-за войны ситуация ухудшается. Но я-то пытаюсь сделать так, чтобы их жизнь текла как обычно.

- Да, я знаю, что пытаешься.

- Может, это моя вина? Может, я читала ей слишком много сказок?

Он улыбается... той улыбкой, что мне так нравится, что заставляет его глаза лучиться.

- Невозможно читать слишком много сказок, - говорит Гюнтер. - С детьми такое просто невозможно.

- А еще меня беспокоит, что она лжет. Она взяла немного того хлеба, что ты принес, и заявила, что не ела его. Но я нашла крошки в ее сумке.

- Думаю, тебе не стоит переживать. Милли еще очень маленькая. Многие дети живут в двух мирах: нашем и своем собственном.

- Думаешь? Другие дети... думаешь, они верят, что их фантазии настоящие?

Он выдыхает сигаретный дым. Из-за голубых завитков его лицо становится расплывчатым.

- Когда я был маленьким, - говорит Гюнтер, - у меня был воображаемый друг.

- О.

Я очарована.

- Я тогда был примерно того же возраста, что Милли сейчас. До того, как мама снова вышла замуж, - говорит он, и его лицо мрачнеет.

- Да. - Я вспоминаю, что он рассказывал мне про своего отчима. Тянусь и провожу рукой по его лицу и голове, с любовью ощущая обнаженную кожу и коротко стриженые волосы. - Расскажи мне про своего воображаемого друга.

Он немного заливается румянцем, стесняется.

- Во время обеда мама ставила тарелку и для него.

Я околдована.

- Как его звали? Твоего друга? - спрашиваю я.

Он улыбается легкой, самоироничной улыбкой.

- Его звали Уильям.

- Уильям?

- Как вашего писателя Уильяма Шекспира. Это единственное английское имя, которое я знал. Я считал его очень утонченным, - говорит Гюнтер.

Это заставляет меня улыбнуться и не оставляет равнодушной. Мне нравится представлять его маленьким мальчиком. Хотелось бы дотянуться до него через годы и обнять.

Задуваю свечи. Моя голова лежит на груди Гюнтера, меня окружает запах его кожи, слышу сонный стук его сердца. Я проваливаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь, когда он уходит холодным утром с первыми грачами и серым предрассветным лучом. Его нет, и меня охватывает смутное беспокойство... словно темный мотылек порхает в глубине сознания... я не понимаю, откуда это ощущение. 

Глава 56

 Приходит осень, наступает учебный год, и Милли снова ходит школу. Я чувствую облегчение. При таком количестве ежедневной школьной работы (расписание занятий, чтение книг, заучивание правил написания слов) у нее не останется много времени на выдуманный мир, который они придумали с Симоном. Я подстригаю ее и отпарываю подшитый подол: Милли очень выросла за время каникул.

В воскресенье Бланш будет читать в церкви отрывок из Библии.

- Мама, я бы хотела, чтобы ты пришла. Хочу, чтобы ты послушала меня, - говорит она, требовательно глядя на меня синими, как лето, глазами.

- Я бы с удовольствием, милая, - отвечаю я. - Но я боюсь оставлять бабушку одну.

- Но не только поэтому, да? - спрашивает она. - Я знаю, что на самом деле ты больше не веришь Библии, с этой войной и прочим. Но мне бы хотелось, чтобы ты верила. Для всего в мире есть Божий замысел, мам. Должно быть, это - часть его замысла.

- Не знаю, милая, - говорю я и перевожу разговор на более простые вещи. - Но мне действительно не хочется оставлять бабушку одну. Кроме случаев, когда мне просто приходится это делать.

- Тебе придется в воскресенье. Бабушка спокойно останется на пару часов. Пожалуйста, мам.

Так что мы с Милли надеваем свои лучшие платья и вместе с Бланш отправляемся на утреннюю службу.

И хотя я не уверена в своем отношении к Богу, я все же получаю удовольствие от службы, находя некоторое утешение в знакомых словах молитв. «Поспеши, Боже, избавить меня. Поспеши, Господи, на помощь мне...»

Мне нравится мерцание свечей на алтаре и золотистый солнечный свет, льющийся в окно и ложащийся на ступени алтаря отблесками самоцветов. Большая часть службы проходит так же, как и до оккупации, но нам не разрешается молиться за нашу страну, хотя мы все еще можем молиться за короля.

Мы читаем молитву общего покаяния, бормотание прихожан едва поспевает за пастором, эхо тихих голосов рокочет в нефе. «Всемогущий и милосердный Отче, мы согрешили и уклонились от путей Твоих, подобно потерянной овце. Мы неукротимо следовали стремлениям и желаниям своего сердца...»

Повторяя эти слова, я ощущаю себя отделенной от остальной паствы, размышляя о том, как они отнеслись бы к моим действиям, насколько греховной посчитали бы мою любовь к Гюнтеру.

Бланш идет к кафедре, чтобы начать чтение. Поначалу она стесняется и слегка заикается, такое иногда бывает, но затем ее голос звучит громче и увереннее. Глядя на нее со стороны, я понимаю, как она меняется, становится женщиной: ее тело становится мягче, черты лица - более определенными.