Он закусывает губу, как будто пытаясь найти верный ответ.

- В военное время происходят плохие вещи. Ты должна это понимать, - говорит он, спустя мгновение.

- Но он сделал это так обыденно, как будто это ничего не значит. - Мой голос походит на визг. - Как будто это просто часть его ежедневной работы.

Гюнтер откашливается.

- Вивьен, - тихо говорит он. - Убить очень легко. Может, не так легко сначала. Но спустя какое-то время, убить очень легко. Наверное, так не должно быть, но так есть.

Я не спрашиваю, откуда он знает.

- Ты не должна об этом думать, - продолжает он. - Постарайся не зацикливаться на этом.

Но я вижу только человека, которого забили насмерть. Он здесь, между нами. Он всегда будет между нами.

- Я не могу просто так решить и не думать об этом, - отвечаю я.

- Я знаю, вероятно, ты винишь нас, но мы не имеем к этому отношения.

- Как это может не иметь к тебе отношения? - Мой голос такой резкий, что об него можно порезаться. - Ты часть немецкой армии.

Говоря это, я внезапно думаю о том, что же я делаю: люблю его, отдаю ему так много, всю любовь, которую никогда не могла дать Юджину. В этот миг я абсолютно ясно понимаю, как осудят меня остальные. И, возможно, правильно сделают.

Он качает головой.

- Нет, Вивьен. Это другая организация. Как я уже говорил тебе, это «Организация Тодта». Они занимаются всеми укреплениями и рабочими лагерями. Мы за них не отвечаем. Мы не можем контролировать их деятельность.

- Должно же быть что-то, что вы можете сделать, - говорю я. - Вы не можете просто позволять такому случаться. Это дикость.

- Вивьен, мы не можем это прекратить, у нас нет власти, чтобы остановить это. - Он садится рядом со мной и протягивает руку. Его прикосновение настойчиво: он слишком крепко сжимает мое запястье, впиваясь пальцами в кожу. - Мы должны думать о своих семьях, о людях, которые от нас зависят, которым нужно, чтобы мы оставались живы. Если станешь возражать, тебя отправят на русский фронт.

- Откуда мне знать, что это не просто отговорки? - спрашиваю я тихим голосом.

Мое горло хрипит, как будто эти слова причиняют боль.

Он выглядит пораженным тем, что я могу предположить подобное: обвинить его в том, что он мне лжет. Его вид дарит мне крохи утешения.

- Такое уже случалось, - говорит он.

- Когда? Что случалось?

- Один из наших офицеров возразил против такого обращения с заключенными. Он находился в гавани, когда пришло судно с ними. Его отправили туда, в Россию. - Он говорит очень тихо, я едва слышу. В его голосе появилось что-то новое: острый осколок страха. - Россия - это ад на земле. Смертный приговор.

Мне хочется, чтобы у нас было больше новостей о войне, для большего понимания. Я так мало знаю.

- Почему? Что там происходит? - спрашиваю я.

- Мы подошли очень близко к Москве, - говорит он. - Но потом наступила зима, и многие замерзли насмерть.

- Ох.

- Здесь, на острове, были люди, которые предпочли самоубийство отправке туда. Или пытались сломать ноги, чтобы больше не годиться для войны.

- Я никогда такого не слышала.

- Только на прошлой неделе был случай. В Сент-Питер-Порте. Мужчина бросился со стены и умер. Ты должна мне верить. Это западня... Мы ничего не можем сделать.

- Но должно же быть хоть что-то, - опять говорю я, но уже не так уверенно.

Он слышит уступку в моем голосе. Встает на колени передо мной и берет мою руку в свои ладони, очень осторожно, словно я очень хрупкая, словно что-то во мне может сломаться от его внезапного движения.

- Вивьен, я не герой, - говорит он. - Я хочу пережить эту войну. Я хочу снова увидеть сына.

Я помню, что он рассказывал о своем отчиме: как тот бил его. И думаю о том, чему научила его жизнь. Не поднимай головы. Не возражай. Если будешь вести себя тихо, возможно, придут за кем-нибудь другим, а не за тобой.

- Да, я знаю, - говорю я. - Я понимаю.

Я позволяю ему переубедить меня. Говорю себе, что у него нет выбора, он не может это остановить. Это то, что я хочу услышать: это не имеет к нему никакого отношения, не зависит от него...

Он видит изменения. Берет мое лицо в ладони. Я чувствую, как его жар проникает в меня.

- Дорогая, можем мы оставить все это по другую сторону двери? - говорит он. - Можем мы ненадолго забыть о войне? Здесь только ты и я...

Но это не так. Больше не так. 

Глава 49

 Несколькими днями позже, когда я чем-то занята на кухне, слышу, как из гостиной доносится грохот и звон. Иду посмотреть, что там происходит.

Стеклянная дверца китайского шкафчика открыта, перед ним на коленях стоит Эвелин. Она достает приборы и складывает их на ковер: чашки и тарелки из моего чайного набора в цветочек, пережившие то время, когда в доме побывали грабители.

- Эвелин, что ты делаешь? - мягко спрашиваю я.

Она оборачивается и бросает на меня суровый взгляд.

- Кое-кто должен прийти, Вивьен. Мы должны быть готовы, - отвечает она.

- Кто должен прийти, Эвелин?

- Ты же и сама знаешь, - заговорщицки, словно это большой секрет, говорит она. - Неосторожные разговоры могут стоить жизни. Но мы должны быть готовы.

- Эвелин, никто не придет. Здесь нас всего четверо: мы с тобой и девочки.