Правда, микрофоны усиливают голоса артистов, но не улучшают дикцию, так что пение хора и многих второстепенных персонажей неразборчиво. Вот для этого и нужен, извините, худрук – чтобы следить за уровнем! Но что касается Герарда Васильева – он безупречен. Это идеальный артист оперетты. Я помню Васильева с детства, когда концерты с его участием часто шли по телевизору, и в глубоком изумлении вижу, что актер нисколько не изменил ни себе, ни своему призванию. Он создал обаятельный образ видного начальника, тоскующего о любви. Всякий солидный мужчина в костюме и с портфелем, идущий с утра на очередное завоевание мира, может увидеть в образе Герарда Васильева-Цезаря своего двойника, но двойника возвышенно-идеального. Артист обладает особенным шармом жанра – это легкое, жизнерадостное излучение веселой и здоровой души. В сценах, где его не было, зал несколько увядал – и мгновенно расцветал, будто подключившись к источнику питания, когда Герард Васильев возвращался. Как приятно видеть на сцене не случайных людей, а человека на своем месте!

Но есть ли сегодня в театре оперетты молодые актеры, которые могли бы развиться до масштаба Татьяны Шмыги, Герарда Васильева, Светланы Варгузовой? Существует ли у театра стратегия развития, или его репертуар складывается под девизом «больше внимания разным вопросам»? Жанна Жердер – это хорошо, когда надо поставить спектакль к юбилею, поддержать сколько-нибудь приличный средний уровень театра. Но «равнение на середину» рано или поздно приводит к падению, ведь даже для того, чтобы удержаться на середине, надо стремиться вверх. А для этого, как нас учит тот же мюзикл «Цезарь и Клеопатра», нужна особая фигура. Нужен царь-полководец.

По-другому не бывает!

2010

Император в шифере

В Театре Наций состоялась премьера спектакля «Калигула» по пьесе А. Камю, режиссер Э. Някрошюс, в главной роли – Евгений Миронов.

Пьеса Альбера Камю (утомительно длинная и немилосердно устаревшая) начинается с того, что молодой человек, добрый юноша и хороший император, был потрясен смертью своей сестры-любовницы. Он открыл, что «люди умирают, и они несчастны». И решил сам стать богом – таким же иррациональным, жестоким, насмешливым и несправедливым.

Стало быть, это роль – прежде всего для молодого человека. Причем, желательно, чтоб он был сокрушительно и фантастически обаятелен. Тогда за его выкрутасами будет интересно следить, и мы поймем, почему этого Калигулу, несмотря ни на что, любят и желают. В 1945 году эту роль играл Жерар Филип, в 1990-м – Олег Меньшиков, в 1998-м – Константин Хабенский. И все было правильно.

А в 2011 году эту роль сыграл Евгений Миронов, и это неправильно.

Калигула должен быть юн, тогда понятно, почему смерть близкого человека так потрясла его. Миронов прекрасно выглядит, но он не юноша, а зрелый муж, народный артист, лауреат и руководитель театра. Это чувствуется в каждом его движении, а потому поведение его героя неприятно удивляет. Как-то поздновато он открыл для себя ужас небытия. Калигула Миронова кажется дурачком, хамом и мономаном с какой-то засевшей в его небогатом мозгу неподвижной мыслью. Несомненное обаяние актера как-то редуцировано, спрятано режиссером. И каково зрителю сидеть и смотреть на это четыре часа с лишним?

Тем более что на сцене – серо и скучно. Декорации выстроены из кусков серого шифера, все одеты в черное-коричневое (только Калигуле положен оранжевый сюртук), тихо, но беспрерывно играет заунывная музыка, и смысла в происходящем нет ни малейшего. Надо же, а я всегда думала, что история Рима – захватывающе интересна…

После премьеры даже сквозь обычное бесстыдное словоблудие критиков было понятно, что дело плохо и режиссер не нашел никакого контакта с пьесой. Но в этом виноваты и критики тоже: сколько же можно было нахваливать и перехваливать работы Някрошюса, которые год от года становились все более однообразными, невнятными и затянутыми?

Какую бы пьесу не ставил литовский режиссер, действие у него всегда происходит как бы на литовском хуторе, где актеры, точно трудолюбивые литовские крестьяне, никогда не сидят без дела. Они катают камни, носят палки, что-то стирают или гладят, а если под рукой нет предметов – прыгают на одной ноге или просто чешут ногу.

Вот и в «Калигуле» то же самое, только на хутор завезли в этот раз шифер. Какой там Рим! Для чего он нужен режиссеру из маленькой европейской страны? В гробу он видел все эти Римы и эСССРы. Придворные ведут себя как деревенские отморозки. Любовница императора Цезония (Мария Миронова), худая и нервная, прыгает как подбитая ворона и что-то гладит громадным чугунным утюгом. Сам Калигула стирает в алюминиевом тазике, раздувая пену. Конечно, можно придумать объяснения этому режиссерскому языку, только зачем? Этот язык пьесы не раскрывает, актерам не помогает – они не создают запоминающихся образов – так для чего он нужен?