Читаем Зеленый омут полностью

Происходило что-то из ряда вон выходящее. Об этой пикантной новости шептались за кулисами и в пропахших пудрой гримерных, в театральном буфете, на репетициях, и даже на сцене. На Богдана бросали многозначительные взгляды, которых он не замечал, и делали намеки, которые он игнорировал. Он словно ослеп и оглох, одержимый единственным желанием – завладеть вниманием Алены любой ценой. То, что для других было обычной бравадой, пустой болтовней и поверхностной, фальшивой игрой, своего рода фарсом под маской трагедии, – для Богдана неожиданно оказалось подлинной драмой, которая разыгрывалась у всех на глазах, и не на сцене, а в самой настоящей надоевшей всем и приевшейся жизни. Истинная страсть разгоралась, словно вселенский пожар, вовлекая в свою жестокую орбиту случайных зевак и прочих любопытных. В игре делалась крупная ставка. Оказалось, что есть еще игроки, готовые платить любую цену. Действительно любую. Это взбудоражило нафталинный театральный мирок, гордо именующий себя «богемой», взвинтило нервы, разогнало скуку.

«Эрос[32] всесильный явился, и доказал, как смертоносно могут разить его стрелы…»

Сколь ни давно были написаны кровью из сердечных ран подобные строки, как ни изменились чисто внешние формы жизни, – тайная сердцевинка ее, невидимая, осталась прежней. Что и было продемонстрировано зевающей публике в отдельно взятом театральном коллективе отдельно взятого города. История любви Богдана к Алене стала «бомбой», взорвавшей неторопливый пыльный уклад провинциальной жизни.

Алена, переехав в город, сразу изменилась до неузнаваемости. Вряд ли кто-нибудь из односельчан, случайно повстречав ее на многолюдной улице, узнал бы в стильно одетой, модно причесанной самоуверенной красавице внучку бабы Нади, которая гоняла хворостиной гусей и уток к пруду, да грызла семечки на сельских посиделках. Откуда только взялись изящные манеры, правильная речь, умение поддерживать светскую беседу?

Благодаря деньгам, полученным за «Изгнание из рая», деревенская девчонка получила возможность учиться в профессиональной студии при театре. Актриса она была никакая, зато «светская дама» получилась то, что надо. На репетициях режиссер отводил глаза, а партнеры с трудом сдерживали смех, но открыто никто протеста не выражал. Намеков же Алена не замечала, так как свято верила в свою неземную красоту и природный талант. Она станет звездой, в этом нет и не может быть никаких сомнений!

Мужская половина труппы ухаживала за ней, а женская, как водится, скрыто ненавидела. Злобные сплетни тянулись за Аленой, как длинный яркий хвост за павлином. Справедливости ради, следует сказать, что добрая половина их имела под собой реальную почву. Алена вела себя нагло, презрительно и беспардонно с теми, кого считала ниже себя, и хитро, расчетливо и умело с теми, кого считала так или иначе полезным. Внимание Богдана льстило ее самолюбию, развлекало. Она с удовольствием принимала подарки, цветы и приглашения, ездила с ним на природу, ходила в гости, на выставки и премьеры.

Про Сергея она почти забыла, тем более что он, приехав из деревни, сразу отправился в Москву, приводить в порядок дела. Алена предпочитала синицу в руке сейчас, вместо журавля в небе, неизвестно, когда. Ее звездная карьера должна была состояться во что бы то ни стало, и для этого все средства хороши. Сергей Горский превратился в далекое и померкшее воспоминание, как и та призрачная купальская ночь, которая то ли была, то ли пригрезилась.

Алена последний раз посмотрела на себя в зеркало, и, очень довольная, выпорхнула из подъезда. Богдан предложил ей провести вечер у его друзей за городом.

Муж и жена, оба художники, встретили их радушно. Во дворе под липами развели костер, жарили мясо, коптили маленьких карасиков, которых мужчины наловили в заросшем камышами и ряской пруду. Хозяйка внимательно присматривалась к Алене. Она давно знала Богдана, и ей было интересно, кто же, наконец, покорил ледяное сердце неприступного «мистера Икс», как харьковская богема называла звукорежиссера.

– Девочка потрясающе красивая, но пустая, – сказала художница мужу, когда он помогал ей варить кофе. – Богдан долго выбирал и все-таки промахнулся. Она его погубит.

– Ну, я не стал бы так мрачно…

– Погубит, погубит, – убежденно прервала супруга художница. – Непременно погубит. Вот увидишь. Посмотри на его лицо. Это печать рока.

Художник добродушно рассмеялся. Он знал, что его жена очень любит усматривать во всем знаки всесильной судьбы, «фатума». Почему бы и нет, раз это ее развлекает? А Богдан действительно изменился…

Вечером, возвращаясь домой по залитому огнями городу, Алена и Богдан много смеялись, долго целовались в полутемном подъезде, пугая кошек и шокируя пенсионерок, которые выходили прогуляться с собачками.

– Мы с братом однолюбы, – неожиданно сказал Богдан, отстраняясь и глядя девушке в глаза. – У нас может быть только одна женщина, на все времена.