Читаем Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х полностью

Эзотерическое заключение Пруста: «Факты не проникают в мир, где живут наши верования». Тертуллианов взгляд на факты – веруем, потому что абсурдно. Естественно, спрашиваешь себя: что связывает абсурдность с верованиями? И отчего ж это факт оказывается негодным строительным материалом? Лишь потому, что абсурд безначален, а факт конечен? Один неизбывен, другой безысходен? И наконец, первый крылат, склонен к пленительной поэзии мистики, второй же значит лишь то, что он значит, – в нем не зарождается миф и, стало быть, он не жизнеспособен? Возможно, все так оно и есть. Но остается последний вопрос: что требует от нас большей отваги?

Могу допустить, что наши дни не более жестоки, чем прежние, но жестокость нынешних лучше оснащена.

Чего не отнимешь у Щедрина – способности предвидеть последствия. «Что-то много заговорили о патриотизме. Как бы не провороваться».

Когда мечты сбываются, вы содрогаетесь.

Сначала жизнь подсказала спорту, теперь спорт просвещает жизнь: «Нужно предельно повысить нагрузку». Болезненный и тщедушный Ницше чувствовал это интуитивно: «Что не убивает меня, то меня укрепляет». Но он – надорвался. Не смог однажды остановиться.

Господа литераторы, ваше право работать в расчете лишь на себя как на полноценного адресата. Но уж тогда – никаких претензий к непросвещенному человечеству! И тем не менее парадокс творчества: даже ничем не стесненная исповедь, несомненно, заряжена целенаправленной энергетикой – ищет ухо.

Иной раз включить телевизор полезно, делаешь некоторые наблюдения. Поэт-песенник Илья Резник спрашивает тренера Тарасову: «Читали вы, Таня, мои стихи, которые я вам посвятил? Они начинаются такой строкой: „Учеников у Тарасовой масса”». Сей лирик никогда не поймет, что самый завалящий поэт не написал бы подобной строчки.

Если Джойс нипочем не мог понять, почему он должен умереть за Ирландию, а не Ирландия – за него, то Дюрренматт предложил свою формулу: «Когда государство велит проливать за себя кровь, оно себя называет Родиной».

Есть люди, которые кажутся вечными. Таким, например, был Павел Марков. Сменялись эпохи, а он все жил. Раневская однажды заметила: «Серафима Бирман и та умерла, а уж от нее этого я никак не ожидала». Когда ей самой исполнилось восемьдесят восемь, она вздохнула: «Я не помню своих воспоминаний».

На каком-то этапе мысль доходит до крайней точки и переходит в новое, иной раз даже полярное, качество. Как отрицание отрицания. То же самое происходит и с врожденным инстинктом – живешь годами с агорафобией, с танатофобией, и вдруг появляется фобофобия – страх страха, отныне боишься бояться. От власти естества устаешь не меньше, чем от господства мысли, пусть это даже любимая мысль.

Интерлюдия

Ранним утром, проснувшись в чужом городе, далеко от отечества, подходишь к окну, глядишь на чужую, совсем незнакомую пробуждающуюся улицу. Странное дело, столько лет, с отрочества, произносил про себя имя этого города с трепетом, звучание слова меня завораживало, а город был из страны чудес. Бесспорно, в нем особая жизнь, внебытовая, даже надбытная, похожая на живописную притчу.

Я смотрю на старуху, бедно одетую, на голоногого бродяжку, на служаку со сросшимися бровями, шагающего в свою контору, на усатого лавочника, который, позевывая, не торопясь, открывает лабаз. У всех на лицах – своя забота, привычное, медленное вхождение в этот еще один день своей жизни. У всех свой вечный коловорот. Будни. Всегда и всюду будни. Вот и дочитана детская сказка.

Солнечный день античной Эллады. Ученики вокруг Эпикура благоговейно перешептываются: «Аутос эфа» – сам сказал. Проходят столетия и эпохи, один за другим сменяются деспоты и деспотические харизматики, жестокие вершители судеб, тупицы не чета Эпикуру. А подданные или последователи все так же молитвенно переглядываются: «Аутос эфа» – сам сказал.

Оруэлловский принцип названия – этикетка прямо полярна подлинности. Совсем как наша газета «Правда».

Праздник старости – способность печалиться, когда для этого нет оснований, и полная неспособность радоваться, когда для этого они есть. Сперва кажется, что ликовать – неприлично, потом – что комично. И это – конец.

«Сир! К вам гонец из Пизы». Банально. «Сир! К вам гонец из Пензы». Свежо.

Неприбранная жизнь политика.