Приезжаем в Рубежное. По темным улицам среди разбитых авиацией домов в частном секторе ездят танки, «Уралы», бронемобили и… ходят люди. Местные. У них пустые глаза и на лицах не отражается никаких эмоций. Так они устали, смирились и приняли бесконечный кошмар как неизбежность. Привычка жить побеждает все, но как можно привыкнуть именно к такой жизни? Они всем своим видом говорят: да. Можно. И это очень страшно.

Джексон останавливается у какого-то дома на темной улице. Фонарей, привычных глазу столичного жителя, здесь нигде нет. Свет — это лишний повод создать цель.

— Посиди, я его позову.

— Ты это… Аккуратно скажи, близко не подходи…

— Так он не в курсе?!

— Ну… как тебе сказать. Мы же все равно уже приехали.

Джексон смотрит на меня укоризненно и заходит в дом. Я остаюсь одна в машине на пустых улицах в частном секторе разрушенного города. Становится как-то не по себе. Где-то что-то гулко бабахает. В машине тепло, чуть пахнет табаком, ароматизатором и кожей. Время тянется как скучный урок.

«…а вдруг прилетит?»

«…а если ДРГ?»

«…местные ждуны сейчас возьмут и угонят меня вместе с машиной…»

Эти и еще десяток невротических сценариев успевает промелькнуть в голове, как вдруг железная калитка с диким лязгом отлетает к забору и, шатаясь спросонья, быстрым шагом выходит командир. Я выскакиваю из машины навстречу.

— Только не ругай Джексона! Я его обманула… иначе ты же не разрешил бы никогда!

Он обнимает меня.

— Я вас потерял, связи с вами нет, уже перенервничал. И машины другой нет. То сплю, то просыпаюсь… Джексон когда зашел, мнется там в дверях. Командир, говорит, к тебе там приехали. Ну я сразу все понял.

— Не сердишься?

— Нет. Поехали отсюда, пока не прилетело ничего.

<p>Грин</p>

Он позвонил в конце марта:

— Шалам, сестра! Как жизнь молодая?

Все было понятно без дальнейших объяснений. Хомяка замкнуло в колесе, спираль идет не вверх и не вниз, а по геометрии фумигатора или улитки из слоеного теста просто расширяется к каждом новому витку. Мы вернулись к тому, с чего начали. Только с бэкграундом и незакрытых гештальтов стало больше.

— Шалам. Только я тебе все-таки не сестра.

— Все мы дети одной матери, Говинда так говорит.

— Сам лично говорит?

— Да. Кофе пить поехали. Но я смогу поздно поздно.

Я почти поверила тогда, что «поздно» — наш modus operandi. Выбор сделан. Да его, по сути, и не было. Когда один решил все за двоих окончательно и бесповоротно, выбирать уже не из чего.

— Что ты там себе опять придумала? — Грин лениво отхлебывает капучино.

— Я ничего не придумала. Исхожу из определения «человек чести».

— Дурко твоя фамилия. Какой чести?

— Честности. В первую очередь с собой. Честный с собой честен с другими.

— Лена, твои фантазии до добра не доведут. Какая на фиг честность? Кто первый выстрелил — тот и прав. И все всем врут.

— Не болтайте ерундой. Ты есть такой, а значит — я права.

Эти споры бесконечны. Мои определения его не устраивают, но я точно знаю: в рамках своей философии и квантовой базы я права. Что такое честь? Семантически все очень просто: однокоренное слово «честность» не даст соврать. А в глобальном масштабе?

Честность — кому? Чья и зачем? И что это, в конце концов, такое?

Для меня честь — это внутренний стержень человека. Его убеждение и мораль, не существующие в обществе как данность, ибо общество любую мораль подгонит под свои интересы. Честность индивидуума гораздо сложнее. Она есть преданность своему внутреннему свету через признание своей тьмы. Последнее — ключевое.

…2018 год. Мы сидим в каком-то ресторане, устрицы и шампанское. Я набираю Грину.

— Как ты думаешь, в меня можно влюбиться просто так?

— Ленусик, ты где? Я приеду, отвезу тебя домой.

— Ты не ответил на вопрос… А отвезет меня такси.

На самом деле ответил. По чести. Но — не честно.

Много позже я пойму, что единожды предавший по пустяковой причине предаст все и всех, невзирая на степень вовлеченности в жизнь этих людей, невзирая на ранги и положение. И что громче всех: «Держи вора!» — кричит сам грабитель.

Наоборот тоже работает. Прячут себя именно люди чести. Они уже все себе о себе рассказали, во всем сознались и нести свою правду миру у них нет никакой потребности. Их стержень — несгибаемый металл. Но на трибуне громче всего разглагольствует о чести патологический лжец. Ему очень страшно, что раздробленность его личности не укроется от глаз общественности. Чье мнение ему важно, как воздух. И он не дает общественности опомниться. Когда-то на самом факте существования этой особенности я строила многие пиар-кампании.