Читаем Заговор самоубийц полностью

Здесь, мне кажется, следует сделать небольшое отступление. Поначалу советская сторона настаивала на проведении суда в Берлине, американцы называли Мюнхен. Выбор Нюрнберга определился именно тем, что находящийся там Дворец правосудия во время боевых действий почти не пострадал, что выглядело то ли чудом, то ли символическим перстом судьбы, ведь весь центр Нюрнберга был размолот авианалетами буквально в пыль. Потом уже Нюрнбергский адрес даже считали своего рода возмездием — ведь гитлеровским преступникам пришлось предстать перед судом в городе, который был для них своеобразной столицей фашистской империи, где они утверждали, что нет иных законов, кроме тех, что установили сами.

Нюрнберг — старинный город, ему без малого тысяча лет. Здесь появились первые карманные часы и первый глобус, на котором не было еще не открытой тогда Америки. Именно в Нюрнберге появились одни из первых в Европе астрономическая обсерватория и гимназия. В этом городе родился и работал художник Дюрер, творили скульпторы Крафт, Фишер, Штос, создал свои знаменитые стихи и музыкальные произведения народный композитор Ганс Сакс.

В 1356 году Карл IV провозгласил, что каждый новый император Священной Римской империи германской нации должен собирать свой первый имперский рейхстаг только здесь. Этот город очень любил Фридрих I Барбаросса, помешанный на идее мирового господства и бесславно погибший на подступах к Палестине во время Третьего крестового похода. Закономерно, что в 1930-е годы именно Нюрнберг стал партийной столицей нацистов. Они считали свою Германию Третьим рейхом после Священной Римской империи и государства Бисмарка, созданного в 1871 году.

Нюрнберг подвергался интенсивным бомбардировкам союзников как раз и в силу своей имперской роли. Здесь нацисты устраивали партийные съезды и манифестации. Гитлер символически выполнил предписание Золотой буллы, изданной Карлом IV, — свой первый партийный съезд после прихода к власти он провел в Нюрнберге. Здесь проходили пышные нацистские сборища, когда город содрогался от топота тысяч кованых сапог. А вечерами колонны факельщиков с диким ревом маршировали по улицам…

Но вернемся к воспоминаниям Гофмана.

«Главный зал выглядит необычно. Слева, в два ряда, скамьи подсудимых, огороженные массивной дубовой оградой, справа, на возвышении, длинный судейский стол, в центре столы защитников и стенографисток, в глубине зала четыре стола обвинения от СССР, США, Англии и Франции, еще дальше места прессы, над которыми навис балкон для немногочисленных гостей. В левом углу мое внимание привлекло странное сооружение из стекла, похожее на соты из четырех ячеек с чернеющими за стеклом микрофонами. Это и были кабины переводчиков».

Все время процесса, длившегося почти год, Гофман сидел в метре от подсудимых — Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Гесса… Если бы не высокая стеклянная перегородка, он мог бы рукой дотянуться до них.

«На другой день после приезда американцы, возглавлявшие группу переводчиков, устроили проверку новым переводчикам. Из зала в микрофон читался немецкий текст, который нужно было переводить на остальные рабочие языки (русский, французский, английский). Проверка прошла благополучно, и уже на другой день я сидел в кабине рядом со своими коллегами.

Председательствующий предоставил слово немецкому адвокату, защитнику подсудимого гросс-адмирала Редера. На меня посыпался дождь юридических толкований различных законов, сформулированных в сложнейших синтаксических периодах. С огромнейшим трудом я продирался через эту чащу, старался ухватиться за малейшие проблески здравого смысла.

Когда я вышел из кабины, в голове у меня был сплошной туман».