Читаем Время говорить полностью

– Ты специально пришел ко мне вот так с утра? Похвастаться своей М16?

– Это М4, Мишенька, – внезапно сказал Томэр с русским акцентом, и я вздрогнула: я ни разу не упоминала свое домашнее имя. – Смотри: у него ствол пошире, а наверху так устроено, чтобы можно было прикручивать разные оптические прицелы. Ты дашь мне поесть, женщина?!

Я приготовила яичницу и обычный «израильский салат» – мелко нарезанные помидоры, огурцы и зелень, заправленные оливковым маслом с лимоном. Поставила кофе. И потом молча смотрела, как Томэр ел. Все-таки ему не окончательно удалось заглушить ту самую Мишель, привыкшую наблюдать за собой как бы со стороны, потому что в голове промелькнуло, что я смахиваю на героиню русского черно-белого фильма, встречающую мужа с войны после пяти лет разлуки…

Допив последний глоток крепкого кофе без молока и, конечно же, без сахара, Томэр сказал:

– Мне еще долго за рулем, ты не против, если я посплю немного?

Вот тут мне стало обидно до слез, и я с трудом их сдержала: да он просто издевается! Непонятно, когда мы еще увидимся, а он хочет поспать – вместо того чтобы провести со мной время?! Я не хотела показывать, как сильно расстроилась, хотя смутно догадывалась, что это написано на моем лице, и пробормотала:

– Ты сможешь заснуть? После кофе?

Томэр посмотрел на меня, как будто я сморозила глупость, взял за руку и потянул за собой, направляясь в мою комнату.

До сих пор помню, во что была одета, и буду помнить всегда, даже если когда-нибудь немилосердный Альцгеймер потушит мое сознание. Светло-голубые джинсы-клеш и гладкая белая трикотажная футболка. Мы лежали на моей кровати, на льняном покрывале, на котором были нарисованы книжки, и целовались – долго-долго, и мне казалось, что кровать под нами кружится и медленно, медленно плывет по комнате, а он гладил мои волосы и еще – почему-то – живот, но не только не пытался залезть в трусы, а даже не приподнял футболку. Не знаю, сколько прошло времени, – наверно, полчаса или час. Для меня все это случилось вне времени, и позже каждый раз, когда закрывала глаза и представляла этот момент, я оказывалась в нем опять и опять, он не заканчивался, и это ощущение кружения, полета, невесомости тела при отчетливых телесных ощущениях – оно было бесконечным.

Перед самым уходом, зарядив оружие, Томэр сказал:

– То, что сейчас было… Оно ничего не меняет. Ты это понимаешь, правда?

– Я и сама не хочу, что ты вообразил? – фыркнула я.

Но, когда дверь за ним захлопнулась, я все еще продолжала стоять в прихожей, ощущая запах его лосьона после бритья, который остался на моей одежде и волосах, и чувствуя, что в животе горит лампочка, как будто я проглотила маленькое домашнее ручное солнце и оно теперь живет у меня внутри. Это было счастье; наверно, именно это оно и было. Хотя радоваться было совершенно нечему. И все же… я была очень, очень счастливой.

Из этого счастья рождались мои письма Томэру, которые полетели за ним вслед, как задиристые почтовые голуби, длинные, на десяти-двенадцати страницах, написанные разноцветными ручками моим детским прыгающим почерком. Это не были любовные письма – я почти не позволяла себе признаний и старалась не касаться наших непонятных отношений. До этого я писала письма только одному человеку – Бэнци: о наших общих друзьях и знакомых, о школе, о книгах, которые читала, о спектаклях, которые смотрела, о всяких забавных происшествиях… (А еще мы друг над другом бесконечно стебались, а письма открывались фразами вроде «Привет, вонючая русская!» или «Дорогой криминальный элемент!».) Томэру я писала примерно про то же – про свою жизнь, только без явного стеба, хотя с неизменной иронией и самоиронией. Но Бэнци я писала письма стихийно и не задумываясь, а в письмах Томэру всегда был подтекст, второе дно, просвечивающее сквозь каждую строчку. Например, о жуке-пожарнике, который пополз ко мне, потому что почувствовал, что мы родственные души, или о том, как на уроке биологии я заявила, что хлоропласты и митохондрии соединились в клетки, поскольку им было одиноко во Вселенной, или о любовных играх солнца и моря во время заката на сентябрьском пляже (это был почти эротический текст)…