Читаем Время других. Книга про поэтов полностью

И только студия Ковальджи была сформирована абсолютно недемократическим путем, безо всяких экивоков, конкурсов и отборов.

Кирилл попросту продиктовал несколько наших никому тогда не ведомых имен, а мы уже подтянули остальных.

В общем, следует признать, что легендарная „студия Ковальджи“ была создана незамысловато, походя и вроде бы невзначай…»

(студия)

От наших тогдашних студийных встреч не осталось ничего – ни записей, ни фотографий. Только стихи.

Архивов мы, согласно недвусмысленному указанию старшего собрата по перу, не заводили, а до нынешних гаджетов, сохраняющих что ни попадя, было далеко.

Тем легендарней студия Ковальджи – сквозь мутное стекло все еще непрошедшего времени.

Детали забылись, воспоминания с годами все сентиментальней.

И одновременно – все трезвей.

Первая встреча участников грозила стать последней. По крайней мере, для меня.

Смутно вспоминается безлюдная промышленная зона, заросшие железнодорожные пути в никуда, тоскливо торчащая башня, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении вывески издательством «Молодая гвардия».

Там и предполагались студийные посиделки.

Я опоздал, но на входе еще толпились остатки «творческой молодежи» произвольного пола и возраста, в коридоре суматошничали секретарши со списками, в зале восседали руководители и участники – чужие, незнакомые, ненужные.

После пафосных напутствий все разбрелись по редакционным кабинетам, где и должны были проходить занятия.

Атмосфера молодой гвардии тяготила.

Бдительное идеологическое око сверлило затылок.

Однако мудрый Кирилл, почуяв неладное и пользуясь служебным положением, договорился, что маргинальная наша студия будет встречаться не там, где остальные, а в редакции журнала «Юность».

Так у нас появилась своя комната в самом центре города, на Маяковке, где мы могли собираться по вечерам, когда в редакции уже никого не было.

Официальная жизнь «Юности», весьма популярного в те годы «литературно-художественного и общественно-политического издания», текла мимо нас, никак не задевая. Все это не имело к нам никакого отношения, включая медную табличку «Отдел поэзии».

Изредка возникавшая тень редакционного работника, случайно задержавшегося на службе, пугливо огибала подозрительных субъектов, толпящихся перед началом в коридоре, и устремлялась к спасительному выходу.

Впрочем, уже в совсем иную, перестроечную эпоху журнал все же рискнул напечатать стихи студийцев, но и тогда – не под привычной рубрикой «Поэзия», а под специально по этому случаю придуманным ярлыком «Испытательный стенд» – отчасти (как они полагали) снимавшим ответственность за происходящее.

Встречались мы раз в две недели, по четвергам, и форма наших встреч была вполне тривиальной, типичной для всех подобных сборищ.

Иногда читали по кругу новые стихи, потом делились ощущениями.

Иногда шло обсуждение текстов одного из студийцев – тогда пара «рецензентов» получала тексты и готовилась заранее, они выступали подробно, остальные по желанию.

Получивший почетное право на персональное обсуждение подвергался самому жесткому разбору.

Порой – безжалостному разносу.

Мера была только высшей.

Помню, как на одно мое обсуждение попала радикальная композиторка-авангардистка из Питера.

Это была последняя встреча студийцев перед летними каникулами, и накануне расставания обсуждение было сравнительно мягким, ленивым, излишне благосклонным.

Крутая авангардистка с непривычки обалдела. Наверное, музыканты покуртуазней будут. Она произнесла взволнованный спич в мою честь. Ее потом все успокаивали…

Новые стихи в студии по кругу читали Иван Жданов и Нина Искренко, Александр Ерёменко и Виктор Коркия, Юрий Арабов и Владимир Тучков, Алексей Парщиков и Марк Шатуновский, Владимир Аристов и Владимир Друк, Юлия Немировская и еще, и еще, и еще.

И еще, прослышав о крамольной студии, приезжали на наши встречи такие же ошалелые поэты, одиозные личности из Одессы, Киева, Тамбова, Виталий Кальпиди и «уральская школа» из Перми, Аркадий Драгомощенко из Питера…

Как староста, я замыкал круг чтений.

Все-таки сбился на перечисление, на список участников, с которым тоже не все так просто.

Не только потому, что, бывает, перечисление надо из пальца высасывать, а тут всех и не перечислишь, можно назвать еще немало славных имен, но еще и потому, что в отличие от вышеупомянутых отборных студий, где вход был строго по спискам, двери студии Ковальджи были всегда открыты. Кто хотел – приходил, кто хотел – уходил.

Фильтрация происходила естественным путем.

Студийцы, как нетрудно понять даже из беглого перечисления, не представляли собой некоего поэтического направления.